bigpo.ru
добавить свой файл
1 2 3 4



лю

ИНИОН как середина жизни.


Рассказ Я.М. Бергера.


Я вообще не собирался быть китаистом. В школе мечтал заниматься математикой. Потом так получилось, что на нашу школу не дали золотой медали, дали три серебряных и, чтобы ее получить, надо было пойти на снижение какой-либо одной оценки, кроме сочинения по литературе (в этом случае и серебряной медали не полагалось). Мне оценку снизили как раз по математике .И математическая дорога оказалась для меня закрытой.

Мой товарищ и соученик Юра Новгородский решил пойти учиться в Институт Востоковедения, поскольку у него там преподавал отец, и он пригласил меня с собой. Для поступления достаточно было сдать только немецкий язык, все остальное засчитывалось без экзамена, а с немецким у меня проблем не было. Я спокойно сдал экзамен и уехал отдыхать.

Уже потом я понял, что этот институт принципиально не предназначался для меня и мне подобных, в том числе и по зрению, но, главным образом, в силу пресловутого пятого пункта в анкете – национальность. В те годы евреев не принимали во многие институты. В дирекции института меня всячески стали уговаривать, чтобы я забрал документы, но я оказался достаточно упрямым молодым человеком. В результате меня все-таки приняли в Московский институт востоковедения, который я благополучно закончил в 1952 г. Несколько позже мой институт закрыли, а недоучившихся студентов перевели в МГИМО.

На комиссии по распределению всем моим товарищам по выпуску предложили работу по специальности: кого в МИД, кого во Внешторг, кого в ТАСС, кого на радио. Мне же, с моим красным дипломом, предложили ехать преподавать английский язык школьным учителем в какой-то тьму-таракани, от чего я отказался, полагая себя по праву профессиональным китаистом, на подготовку которого государство затратило немалые деньги. Я попытался поступить в аспирантуру Института Востоковедения АН СССР по древней истории. Сдал три экзамена (английский и китайский языки и специальность) на пятерки, но по марксизму мне поставили четверку. Когда я поинтересовался почему, мне ответили, что это вполне хорошая оценка. И этого было достаточно, чтобы отфутболить меня от аспирантуры. Я остался без распределения и без возможности продолжить учебу.

Оказавшись без постоянной работы (а это был 1952 г. и надежды на скорое трудоустройство не было), мне пришлось пробавляться случайными заработками: переводами, рефератами. Я уже был женат, супруга училась на пятом курсе и была беременна, так что позарез нужно было добывать пропитание. К счастью, бывший мой институтский преподаватель по военному переводу И.В. Меньшиков подсказал мне обратиться в ВИНИТИ, который издавал реферативные журналы по естественным наукам. Меня там приютили, и я зарабатывать там неплохие по тем временам деньги.

Я занимался реферированием работ китайских ученых по математике, биологии и другим естественным наукам, которых, конечно, толком не знал. Поэтому ходил в Ленинскую библиотеку, в научный зал, где набирал необходимую литературу, «въедался» в надлежащую проблему, осваивал термины, понятия и, таким образом, более или менее сносно писал рефераты.

Так продолжалось года полтора. Потом, после того как в марте 1953 г. скончался «отец народов» и было прекращено «дело врачей», грозившее мне и моим соплеменникам, как минимум, высылкой из Москвы, меня встретил на лестнице сосед по подъезду, известный геоморфолог, который знал меня с детства. «Ты все еще без работы?– спросил он. – «Хочешь устроиться в Институт географии? Есть вакансия младшего научно-технического сотрудника на 83 руб., пока не в штате, но с осени могут взять в штат». «Конечно!» – без колебаний ответил я, плохо еще понимая, что мне предстоит, хотя по диплому и числился страноведом по Китаю, и, стало быть, какими-то начатками географических знаний располагал.

Первое время в Институте географии я занимался переводами с китайского для монографии по физической географии Китая, которую готовили мои старшие коллеги, самостоятельно добывая литературу, где только было можно. Но довольно скоро перестал довольствоваться только этим. Начал писать статьи, работал с китайскими делегациями, стал публиковаться в сборниках, в журнале «Известия» АН географической серии, принимал участие в научных конференциях, а затем и выступил на Международном географическом конгрессе в Киеве.

В институте работали специалисты, которые занимались геоботаникой, геоморфологией, зоогеографией, гляциологией и другими естественнонаучными дисциплинами, К пришельцам из иного научного мира, к чужакам, которые не оканчивали геофака, относились напряженно. Особо там не любили чистых экономистов. Правда, экономгеографов еще терпели, поскольку они только наполовину гуманитарии. А у меня ситуация была еще сложнее: вместо общераспространенного географического образования было малопонятное страноведческое. Ведь я о географии раньше не помышлял, скорее, историей заниматься хотел. Вот и пришлось грызть гранит новой для себя науки с самых азов.

В 1957 г. заместитель директора института, великолепный ученый и прекрасный человек, Эдуард Макарович Мурзаев предложил мне поехать в Китай в составе возглавляемой им совместной Китайско-советской комплексной экспедиции в Синьцзян. Я был самым молодым в советской части экспедиции, состоявшей всего из восьми человек. Но среди значительно более многочисленной китайской части было немало юношей и девушек, еще моложе меня, только что закончивших университет, с которыми я много общался и сдружился. Экспедиционный быт этому сильно способствует. Общался и с местным населением, среди которого были не только ханьцы, но также уйгуры, казахи. Некоторые из них в 30-х годах бежали от раскулачивания и коллективизации из СССР. Позже они попали под такой же каток в Китае.

Для меня экспедиция была великолепной профессиональной школой, о которой можно было только мечтать. Там мне – начинающему исследователю – высококлассные специалисты разъясняли основы работы на местности и разные естественно-географические премудрости.

В 1958 г. удалось мне в Китае поработать еще раз, на стажировке в Институте географии Академии наук Китая. Там меня очень хорошо приняли, вплоть до того, что я имел свой ключ от библиотеки и мог брать с полок любую книгу. Много пользовался и статистикой. В результате удалось собрать достаточное количество неплохих материалов.

Однако поездка в 1958 г. в Китай меня сильно выбила из колеи. Перед этим я подрядился писать в издательстве «Географгиз» книгу – «Очерки по географии экономики и населении Китая», которую планировалось издать к десятилетию КНР в октябре 1959 г. Я попал в Китай в момент огромных потрясений: «большого скачка», образования коммун. Мне удалось проехать чуть ли не весь Китай с севера на юг и с востока на запад и многое повидать. Я увидел воочию невероятные идеологические и политические эксперименты. С одной стороны, огромный энтузиазм народа, а с другой - использование этого энтузиазма не в лучших целях. Везде в Китае висел лозунг: «Три года упорного труда, десять тысяч лет счастья». Упорный труд, действительно, был. Пытались увеличить урожай, разрыхляя не только почву, но и подпочву на большую глубину. Строили в каждом дворе печи, стремясь догнать Америку по выплавке чугуна и стали. Отказывались от семейного быта, желая быстрее шагнуть в коммунизм. Но вместо счастья получили жесточайший повальный голод, истребивший десятки миллионов людей. Все это не могло не потрясать, психологически воспринимать происходящее в стране стало сложнее.

Диссертацию я закончил только в 1962 году. К этому же периоду относится и мое знакомство с Львом Петровичем Делюсиным, который впоследствии принял меня на работу в ИНИОН. Это знакомство случилось при чрезвычайных, можно сказать, почти трагических для меня обстоятельствах.

Дело было в сентябре 1962 года. После многомесячных и многолетних творческих и нетворческих мучений я, наконец, как говорят, «вышел» на защиту кандидатской диссертации. В те времена это означало не только операции по подготовке собственно опуса (написание, перепечатку на машинке, облачение в переплет и т.д.) и автореферата, но еще и публикацию в газете объявления о времени и месте защиты, дабы каждый желающий и просто прохожий мог зайти на заседание Ученого совета и высказать все, что думает по поводу подзащитного и его творения, а, возможно, и прочие важные мысли.

Вот ласкающее глаз объявление появилось в газете (а нужно было отстоять немалую очередь из жаждущих получить «корочку»). Все остальное тоже в ажуре: кворум совета после летних отпусков набирается, отзывы оппонентов тешат самолюбие, и даже деньги на скромный фуршет отложены. И тут как гром среди ясного неба: сразу после публикации, за две недели до торжества, институтское начальство с прискорбием сообщает, что моя защита отменяется. Защита моего напарника (кандидатские рассматривались на одном совете попарно, а докторские — поодиночке) Володи Котлякова, позже академика и директора того самого академического Института географии, в котором вся эта драма происходила, состоится, а моя, увы, нет. Придя как-то в себя после ошеломляющего удара, начинаю, запинаясь, расспрашивать. Отводят глаза, говорят что-то невнятное. Как мне-то быть, говорю, ведь объявление, люди придут, возможно. В ответ – как-то загадочно: вот этого-то как раз мы и не хотели бы. Ты скажись больным, бюллетеня не нужно, а на совете мы объявим, что диссертант заболел, защита откладывается, пока до выздоровления, а там видно будет. Последнее настораживает. Все же непонятно, зачем нужно откладывать. Да еще притворяться больным...

Ощущая смутную, но неотвратимо надвигающуюся угрозу, прилагаю максимум усилий, использую все свои возможности, а главное – доброе расположение кое-кого из институтского и академического начальства, чтобы все-таки понять, что, в сущности, происходит. И, наконец, тайное приоткрывается (как потом выяснится, далеко не полностью). Оказывается, защита отменена по прямому распоряжению (правда, устному, по телефону) ни больше, ни меньше, как Главного ученого секретаря Академии наук СССР академика А.В. Топчиева, и пока это указание в силе, никакой защиты быть не может. Трудно вообразить глубину моего искреннего недоумения: с чего это вдруг столь высокому чиновнику, озабоченному грудой государственных и научных проблем, сподобилось зани­маться кандидатской диссертацией какого-то заштатного младшего науч­ного сотрудника? Но ничего путного сообразить не могу.

Опять к друзьям: помогите понять, что происходит. И тогда один из них, Александр Григорьевич Яковлев, светлая ему память, надоумил: не иначе как без ЦК дело не обошлось. А кто может там знать что-нибудь? Обратись ко Льву Петровичу Делюсину, он там важный пост занимает — советник, может, ему удастся что-то разузнать. Да я с ним незнаком, не­ловко как-то. Ладно, соглашается Саша Яковлев, я попрошу его принять тебя, а ты потом ему позвони, вот телефон. Звоню дрожащим голосом. Лев Петрович отвечает: приходи сразу, у тебя партбилет с собой? Начинаю мяться, дескать, с собой нет. Постеснялся сказать, что вообще-то я не член партии. Хорошо, говорит, пройдешь по паспорту, зайди сначала в бюро пропусков. Прихожу, рассказываю всю историю. Лев Петрович внимательно выслушал, с лица помрачнел, но пообещал разузнать и по­звонить. На следующий день звонок: заходи, узнал. Ни жив, ни мертв прихожу. Смотрит на меня Лев Петрович и жестким голосом говорит: дело, в общем, обстоит плохо. Топчиеву с требованием отменить защиту звонил сам Фрол Романович Козлов, секретарь и член Президиума ЦК КПСС. Ошарашенный, спрашиваю: а ему-то я зачем?

И тогда выясняется вся глубина моего политического невежества. Оказывается, за время, пока я колупался со своей диссертацией, произошли важные перемены не только в советско-китайских отношениях, которые стали много хуже, чем были, но и, что еще более для меня важно, в том регионе, который был непосредственным объектом моих исследовательских усилий, в Синьцзяне. Чуть ли не восстание там супротив китайских властей, с жестоким подавлением и переходом тысяч уйгур и казахов че­рез границу к нам, в страну дружбы и братства народов.

Нельзя сказать, чтобы я совсем не ведал обо всех этих переменах, но как-то не связывал их со своей собственной судьбой. Дело в том, что диссертация моя не имела ни малейшего отношения к политике. Называлась она добротно и скучно: «Синьцзян-Уйгурский автономный район КНР: экономико-географическая характеристика». И касалась она таких далеких от политики сюжетов, как-то: природные ресурсы региона, размещение производства и тому подобное. Использовались в основном те материалы, которые мне посчастливилось собрать, принимая участие в уже упомянутой экспедиции в 1957 году и во время последующей стажировки в Институте географии АН КНР в 1958 году. Политика, конечно же, не была мне чужда и в те годы. И многое я видел тогда в Китае, что, мягко говоря, не вызывало восторга. Были и лагеря в синьцзянских пустынях для трудового перевоспитания лиц, неугодных властям и высланных из внутреннего Китая, и преследования местных «националистов», и разжалованные в уборщицы «правые» интеллигенты... Но все это никак не входило в содержание диссертации. За что же кара? При чем здесь защита?

Ну, как ты не понимаешь? Объявление о защите подогрело ажиотаж в некоторых иностранных посольствах и у некоторых иностранных журналистов. И без того твердят об особом интересе Советского Союза к Синьцзяну, даже о подготовке аннексии. А тут, как на грех, твоя защита, лишнее подтверждение тайных планов. Что бы ты там ни написал в своей диссертации, очень она не ко времени.

Что же теперь делать? А ничего, напишешь другую диссертацию. Трудно передать чувства, охватившие меня при этом совете. На диссертацию я убил три года очень непростой жизни. Помимо обычных терзаний каждого диссертанта мне еще пришлось вникать в чуждую для меня науку. Ну, а на защиту возлагались самые радужные чаяния. Выбиться из нищеты — это раз. То есть с зарплаты м.н.с. без степени в 120 р. подняться до зарплаты м.н.с. со степенью в 200 р. И, во-вторых, на ту же разницу купить кооперативную квартиру. Жить в 17-метровой комнате в коммуналке с женой и двумя детьми было тяжеловато. Диссертацию приходилось писать по ночам на кухонном столе. И вот все мечты одним махом порушены, скорее всего – навсегда.

Должно быть, все эти переживания отразились на моей физиономии. Помолчав немного, Лев Петрович уже более мягко сказал: ну. подожди немного, не отчаивайся. Тут у нас есть один уйгур – Турсун Рахимов, он отвечает за национальные отношения в Китае и за твой Синьцзян тоже. Поговорю с ним, может, он что-нибудь придумает. Давай твой телефон, позвоню.

Без всякой надежды вернулся домой, отводя взгляд от вопрошающих глаз жены. Делать дома было нечего. В институт не ходил, поскольку не велено. Оставалось ждать, хоть и понимал, что шансы на благополучный исход почти нулевые.

И вдруг на следующий день звонок. Лев Петрович: ну все в порядке, будешь защищаться на закрытом совете, начальство твое в курсе, иди согласовывай детали. Не могу вспомнить, что со мной тогда творилось. Сказал ли спасибо или онемел от неожиданности. Точно знаю только, что о подробностях не спрашивал: с домашнего телефона не принято было. Так и не узнал, побеспокоили ли лично Фрол Романыча или как-то обошлись без него.

Полетел, как на крыльях, в институт. С надрывом в голосе спрашиваю: как насчет защиты моей, что-нибудь слышно? Улыбаются: слышно, через две недели будешь защищаться на закрытом совете. Ступай, предупреди оппонентов. Я – к ним. Один, как штык, готов соответствовать, а со вторым – неожиданная загвоздка: заболел вдруг — то ли взаправду, то ли ввиду сомнительности ситуации. Срочно нужен третий, не трусливый и не больной. Но эта проблема, слава Богу, разрешилась тотчас. Третьим быть согласился тот самый Эдуард Макарович Мурзаев (заместитель директора института, известный географ, руководитель советской части Синьцзянской экспедиции, благодаря которому я и попал в эту экспедицию и который много способствовал там, прямо в поле, моему географическому образованию).

Защита прошла как по маслу, без сучка и задоринки. Народу было много, все мне сочувствовали и говорили всякие приятные слова. Никого, конечно, не смущало, что открытая диссертация вдруг стала закрытой. Никому не пришло в голову ставить на ней какой-либо запретительный гриф. Она как была, так и осталась в открытом доступе в родной Ленинской библиотеке, и никого это не волновало. Декорум соблюден, чего же еще? Членами закрытого Ученого совета были те же уважаемые ученые, что и открытого. Все имели допуск. Кроме меня, защищавшего свою открытую работу на закрытом совете.

Не знаю, как сложилась бы дальше моя судьба, если бы не эта защита. В итоге ведь состоялась защита не только диссертации, но, что еще более важно, защита маленького человека от бездушной партийно-государственной машины, которая готова была его раздавить во имя высших интересов.

Впоследствии через много лет Лев Петрович был причастен к защите мной и докторской диссертации, уже не географической, а исторической и не столь аполитичной, как кандидатская, на сей раз вполне официально, в качестве председательствующего на Ученом совете в Институте востоковедения. Надзиратели за китаеведческой проблематикой в родном ЦК партии еще не перевелись полностью, и время от времени они давали себя знать, но столь грубого вмешательства в дела научные они себе позволить уже не могли: пришли иные, перестроечные времена.

Кандидатскую диссертацию я, таким образом, защитил, но в то время наши отношения с Китаем окончательно испортились. Экспедиций и командировок в страну больше не было, с материалами стало совсем худо. А кроме того, хотя я был уже м.н.с.- кандидат наук, и получал ощутимую прибавку к зарплате, денег все равно катастрофически не хватало: поскольку в семье уже второй ребенок появился, а перспектив выйти на старшего не было. И мой тогдашний руководитель, имя которого мне не хотелось бы называть, предложил резко переменить область моих занятий: перейти в закрытый отдел, который занимался прикладными географическими исследованиями для военных целей, занявшись уже не Китаем, а Европой, Англией. Полгода я пытался освоить новое для меня дело. Но эта работа оказалась недолгой и не пошла впрок. Мой патрон, очень хороший человек, в прошлом советский разведчик, работавший в Италии, к сожаленью, скончался, и я остался у разбитого корыта.

При каждом академическом институте функционировал такой закрытый отдел. Он был и при ИМЭМО, там работали многие отставные генералы, полковники. Наш отдел при Институте географии находился с ними в одном и том же особняке, располагавшемся в самом центре Москвы .

Вскоре после моих неудачных попыток найти себе новое поле деятельности, в 1965 году возникла еще одна весьма хитрая структура. Она называлась отделом истории, хотя как раз к истории этот отдел не имел никакого отношения, а, напротив, был нацелен на изучение сугубо современного Китая. В конспиративных целях его создали при Институте экономики мировой социалистической системы АН СССР, но работал он на ЦК КПСС, вернее, на его аппарат. Поэтому и был создан по решению ЦК, но формально в системе Академии наук.

Туда набрали несколько десятков китаистов, всех после очень тщательной проверки в КГБ. Я вообще сильно сомневался, что меня туда примут по разным обстоятельствам, в т. описанным выше, но почему-то взяли. О новом отделе мне сообщил все тот же Юра Новгородский, мой товарищ по школе и Московскому Институту Востоковедения. Он убедил меня шансом получить, наконец, должность старшего научного сотрудника, которая мне остро была нужна. Привлекала и перспектива заняться чем-то новым за рамками географии. Так мой друг еще раз определил поворот в моей жизни.

В то время все более обострялась идеологическая борьба и полемика между нашим и китайским ЦК партии. Нужен был орган, который поставлял бы некие теоретические аргументы для такого рода схватки. Поэтому и был создан закрытый отдел под руководством известного китаиста и дипломата Сергея Леонидовича Тихвинского. Разместили его сначала в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, где ранее базировался Коминтерн, около киностудии им. Горького. Проход к нам преграждали два милицейских кордонами. Тем не менее, в отделе господствовала камерная, приятельская атмосфера, поскольку собрались там коллеги, давно знакомые друг с другом. Приятную обстановку хорошо дополняли прекрасная циковская столовая и некоторые другие блага.

Нашим патроном был т.н. Отдел ЦК (известное здание на Новой площади в Москве, где теперь располагается Администрация Президента РФ, пятый подъезд, 4-й этаж), который так назывался тоже в интересах конспирации. Фактически он занимался социалистическими странами, но в его названии и были и еще какие-то слова, типа «руководства революционным процессом» или что-то в этом роде, которые нельзя было вслух произносить, поэтому его именовали просто «Отдел ЦК». В его составе был и сектор Китая. Международный же отдел ЦК, располагавшийся этажом выше, ведал капиталистическими и развивающимися странами и на него работал ИМЭМО. Отдел ЦК в свое время возглавлял Андропов, который потом ушел в КГБ. Заместителем Андропова как заведующего отделом был Олег Борисович Рахманин. Именно он и его ближайшие помощники курировали всю тематику Китая в нашей науке и политике, и их позиции определяли в то время и значительно позже тональность всех публикаций по Китаю. Недавно вышла книга А.В.Лукина, где многое рассказывается о том, как цензурировали все публикации

Спустя год, в 1966 г. наш отдел был реорганизован в Институт Дальнего Востока АН СССР, и мы переехали сначала в красное кирпичное здание на улице Кржижановского, а потом – в большой дом на Нахимовском проспекте, д. 32. Новый институт возглавил Михаил Иосифович Сладковский, человек очень непростой судьбы. Я с ним познакомился еще студентом, когда он занимал пост начальника Восточного управления Министерства внешней торговли, а у нас преподавал экономику Китая. В момент создания ИДВ он занимал пост заместителя заведующего Отделом ЦК КПСС. Мои попытки привлечь к руководству институтом Льва Петровича Делюсина не увенчались успехом.

Статус института оставался полузакрытым, хотя блага, которыми мы пользовались, находясь в помещении Института марксизма-ленинизма, канули в Лету. Но в здание института провели линию спецсвязи, и на столе М.И. Сладковского стояла т.н «вертушка», по которой он напрямую, без посредников мог связываться со всей номенклатурой, номера спецтелефонов которой были включены в особую постоянно обновляемую книжицу. Существовала в институте и должность заместителя директора Института по режиму.

Историей Китая, как я уже сказал, в ИДВ особо не интересовались. Вернее говоря, интересовались выборочно, например, в связи с территориальными претензиями Китая к России или применительно к истории КПК и ее руководства. Но в основном занимались политикой, экономикой, культурой, международными отношениями современного Китая. Главной же темой была развертывавшаяся в Китае в то время «культурная революция» Историю в более широком плане изучали другие институты, например, отдел Китая в Институте Востоковедения АН СССР, которым одно время руководил Л.П. Делюсин. Историческим исследованиям основательно способствовала также Синологическая библиотека, которая располагала великолепными фондами и отлично справлялась со своими библиографическими обязанностями, вела всю информацию по исторической литературе. По современному же Китаю долгое время почти не было никакой литературы, ни китайской, ни русской. Моя брошюра «К событиям в Китае», написанная под псевдонимом Я. Михайлов в соавторстве c двумя моими коллегами Б.Н. Занегиным и А.М. Григорьевым и вышедшая в 1967 г., была, пожалуй, первой за долгий период более или менее содержательной публикацией о процессах, происходивших тогда в современном Китае. Потом ее перевели на несколько языков.

В Институте Дальнего Востока мне предложили возглавить сектор информации, и я стал создавать систему информационных изданий. Поскольку это был новый институт, все в нем начиналось с нуля. Мы выпускали более или менее регулярно два информационных бюллетеня. Один – был посвящен, скорее, текущей, информации. Второй –аналитический. Никаких образцов подобного рода изданий тогда не было. Существовали, правда, библиографические бюллетени-указатели и реферативные сборники ФБОН, но у нас было нечто иное. Не существовало еще никакой координации информационной работы по линии Академии наук, связей, обменов. Все возникало спонтанно. Во время «культурной революции» в Китае появилось большое количество первичных документов: хунвэйбиновских листовок, газет, материалов радиоперехвата, и нужно было с ними работать, обрабатывать для директивных органов и собственной научной работы.

Я начал тогда уже было писать докторскую диссертацию по «культурной революции», но загруженность была очень большой. Особенно после того, как меня перевели на должность заведующего сектором общих проблем, который специально занимался аналитической работой, анализом ситуации в Китае, написанием разного рода аналитических записок.

Несколько раз я участвовал в коллективной подготовке официальных документов. Часто такая работа происходила вдали от московской жизни, на загородных правительственных дачах. Мы обрывали все связи с Москвой, жили там, работали с утра до вечера, а для расслабления смотрели иногда по вечерам лучшие зарубежные фильмы, которые нам специально туда привозили и которые в обычный прокат не пускали. Естественно, проживание, а также еда и выпивка были бесплатными.

Сложившейся постоянной группы для такого рода работы не существовало, каждый раз создавали новый коллектив. Там были не только китаисты, но также профессионалы-идеологи, международники. Китаисты были как из Отдела ЦК, так и из нашего института.

Мы готовили промежуточные черновые варианты, куски текста, делали заготовки. Это была многоступенчатая, аккордная работа, в процессе которой многократно обговаривались структура документа, распределение по разделам. Приезжали всё более высокие чины, и каждый вносил свою правку, свою лепту. Я до стадии готового текста никогда не добирался.

Выходил результат наших трудов в виде открытого письма ЦК «городу и миру», где излагалась оценка советским руководством ситуации в Китае и обращение к международному коммунистическому движению.

В группе происходило естественное общение, не всегда, впрочем, приязненное. Нас всех объединяло одно: отвращение к тому политическому и идеологическому режиму, который господствовал в то время в Китае и который, по крайней мере, кто-то из нас более или менее правомерно отождествлял со сталинским режимом. Борьба с таким режимом и была лично для меня главным духовным стимулом. Но во всем остальном мы были очень разными, у нас были разные ценности, разные вкусы и ориентиры. Помню, например, очень острое свое столкновение с одним из работников Отдела ЦК, ярым ксенофобом и антисемитом. В изрядном подпитии, что для него было нормой, он всячески провоцировал меня на откровения по поводу нашей собственной действительности. Для него главным объектом ненависти были не маоизм и маоистское руководство, а любые инородцы: евреи ли, китайцы ли. И таких людей среди нашей номенклатуры было немало, Во всяком случае, я встречался с ними и позже не один раз. Недаром ходил в то время анекдот об одном нашем высокопоставленном деятеле, который, прибыв в Китай, грозно вопрошал: «Ну, что, евреи, прищурились?».

Избежать напряженности и столкновений было невозможно, поскольку происходило все в замкнутой среде. Мы тесно общались каждый день, каждый час, за обеденным столом, на совещаниях.

Я не думаю, что раньше происходило что-то подобное, во всяком случае, с участием китаистов. Тогда ведь был самый разгар «культурной революции», пик напряженных отношений с Китаем, вплоть до инцидентов на границе. Взаимные обвинения достигали максимального накала – в ревизионизме, в предательстве идеалов социализма и коммунизма, в установлении режима военной бюрократии. Именно изобретение все новых ярлыков требовало некоторой интеллектуальной деятельности, предполагавшей и обработку поступающей новой информации по событиям в Китае. Конечно, идеологические разногласия в коммунистическом движении возникали и раньше, например, с Югославией, и эти разногласия, видимо, также нуждались в изготовлении пропагандистских и идеологических штампов. Но я в этом не участвовал, и как это происходило – не знаю.

Но кроме, чисто идеологического аспекта в деятельности Института Дальнего Востока присутствовали и элементы научного анализа. Можно сказать, что там происходило становление отечественной школы аналитики

следующая страница >>