bigpo.ru
добавить свой файл
1
Продолжение лекции „Эстонская культура и идентитет”


Краеугольным камнем эстонской национальной идеологии, национального идентитета и национального движения во второй половине 19 века стала эстонская культура (и особенно эстонская литература). Но она была смесью народной культуры, присущей эстонскому крестьянству (традиции, обычаи и ритуалы), и немецкой культуры. Эстонская культура, ставшая в последних десятилетиях 19 века почти что религией – так и утверждалось, что единственная вера эстонцев – это их культура! – включала в себя переводы, заимствования, адаптации. Другими словами, эстонская культура по своей сути очень гетерогенна, т.с. „смиксована” из разных источников. Но ее цель одна – связать эстонцев в единое национальное целое. Вместе с тем это значит, что в отличие от базирующегося на государстве национализма (который доминирует, например, у англичан, француз, а также у американцев и частично у русских) и этнического национализма, базирующегося на кровных связях и на родовом или религиозном основании (например, евреи, но также и многие исламские народы), культурный национализм, характеризующий эстонцев, по своей сути – это „открытый национализм”. Культурный национализм являлся важным фактором в формировании Ирландии как независимого государства, и подобно тому, как там важную роль играли писатели (W.B.Yeats, J.Joyce), так и в эстонском культурном национализме ключевую позицию занимали писатели (Ф.Р.Крейцвальд, Л.Койдула, Э.Борнхёэ, Ю.Лийв и др.).

Если смотреть с аспекта культурного национализма, то и „национальный идентитет” (в том числе и эстонский национальный идентитет) приобретает более широкое значение. Понятие „идентитета” считают зарождением модернизма. Его первой дефиницией считается известное выражение Рене Декарта „Cogito, ergo sum” – В переводе: я мыслю, следовательно я существую.

Хотя если исходить из аспекта т.с. сущности, „идентитет” – это элементарность, в то же время – это фикция. И поскольку этих фикций (нарратив о себе) может быть много, то есть повод говорить о множестве идентитетов. В любом идентитете – будь то национальный, политический или культурный – проектируется отношение „другого” на уровень „меня”. Поэтому любой идентитет в какой-то мере и след „другого”. Точнее: идентитет наряду с нарративом о себе вместе с тем и след „идеального другого”, так как наши идентитеты уходят с корнями в идеалы и моральные устремления, которые мы не в силах полностью реализовать.

Таким образом национальный идентитет – одновременно нарратив о себе, отражение „другого субъекта” и идеального в „себе”. Культуро-семиотически процесс такого отражения представляет присвоение „другого”, приспособление „другого” к „моему” сознанию, что означает то, что „другой” теряет что-то в себе, и в то же время „я” открываюсь к „другому”. Проще выражаясь, идентитет – это постоянный диалог с собой и с другими. Так мы видим, что идентитет – это и вопрос принадлежности, и границ.

Формирование эстонского национального идентитета придерживается всем трем аспектам идентитета („я”, „другой” и „идеальный другой”), причем решающую роль в формировании идентитета несла интеллигенция. В первых десятилетиях 19 века, каким бы парадоксальным это ни казалось, строить эстонскую нацию начали местные эстофилы из прибалтийских немцев. Эа Янсен даже утверждала: „Так эстонскую нацию можно рассматривать как выдумку или фантазию (прибалтийско-немецкой) интеллигенции”.

В середине 19 века у этих прибалтийских немцев переняла, образно выражаясь, эстафетную палочку первая эстонская элита поколения интеллигенции (Фр.Р.Фельман, Фр.Р.Крейцвальд, Й.В.Яннсен, К.Р.Якобсон, Й.Хурт), для которых „эстонская нация” означала прежде всего духовное равноправие с немецкими завоевателями. Манифестом этого равноправия считается „Три отечественных речи” (1868-1870) К.Р.Якобсона. Здесь мы и видим, как происходит идентификация через „другого”, т.е. исходя из „другого” (т.е. немцев и немецкой культуры) и на фоне „другого”. Это т.с. процесс приспособления. За этим начинают подчеркивать свою уникальность: эстонская культура как очень древняя и богатая культура, эстонский язык, крестьянский менталитет. Эта уникальность противопоставляется культуре доминирующего меньшинства (культуре колонизаторов). Этот процесс описывается как процесс постановки границ. В следующей фазе созидания идентитета приходят в процессе соотношений к т.с. „идеальному другому”, чем является самогосударственность.

Характерно то, что еще в начале 20 века не видели возможности создания Эстонского национального государства, но ограничивались ходатайствами о предоставлении автономии в составе Российского государства. Это значит, что идеал был осознан (например, пророческое изречение Густава Суйтса в 1905 году: „Мы хотим свободного общественного порядка и свободной родины. / - - - / Потому что мы знаем, что народ, не способный пробиться к свободе, умрет.”), но не было реальных возможностей к его осуществлению.

Эти возможности открылись в ходе Первой мировой войны и второй Русской революции (1917). Культурный национализм приобрел государственные размеры. Если в период национального пробуждения эстонская культура сама была метафорой самогосударственности (эстонская культура как духовный дом и государство эстонцев), то в 1918 году эта метафора приобрела форму политической действительности. Или образно говоря: культуру впрягли в повозку политической борьбы. Но Эстонская Республика не означала в эстонском идентитете потерю „идеального другого”. В своем государстве существует для этого „идеального другого” мировая культура.


Эстонская культура и общество


Далее сосредоточимся на том, как все же культура – и в данном случае эстонская культура – связывает общество. Поскольку эстонская культура – это культура, базирующаяся на языке и тексте, то определяющая роль в ней была у литературной культуры.

В лице эстонской культуры мы имеем дело с молодой и „маленькой литературой” (Хассо Крулл), чье влияние на эстонское общество в качестве присущего эстонцам самоотражению и нарратива (знака) стало проявляться только со второй половины 19 века. Вспомним хотя бы тот факт, что даже национальный эпос „Калевипоэг”, составленный в 1853-1862 годах и вышедший в пятистах экземплярах, был задуман в первую очередь для языковедов. А среди народа разнеслось осознание того, что и эстонцы теперь стали культурным народом, потому что и у них появилось свое сказание (большой нарратив). „Калевипоэг” был не только текстом, имитирующим какую-либо древнюю народную песню, но метатекстом, создающим нацию (Яан Ундуск). „Первое действие” объединения эстонского общества (каковым было крестьянское общество) или пролог культурного объединения (как в христианском мире в целом) связывают все-таки с изданной в 1739 году Библией. Благодаря Библии эстонский язык стал явен в качестве общего языка (Кристиина Кросс), и вместе с тем Библия придала парадигму интерпретации. Возникла первоначальная связь с текстом. А это в свою очередь способствовало диалогичности. Издание полной Библии на эстонском языке означало в числе прочего и то, что эстонский язык приобрел более высокий статус. В этом заключается одна из причин, почему на протяжении двух столетий после издания Библии была тенденция рассматривать всю эстонскую литературу – а в более широком смысле и всю эстонскую культуру – в сакральном ключе. Эстонцы оправданно называли себя книжным народом, это касалось больше периода формирования нации, и к сожалению сейчас это не так, сейчас книга отступила на второй план, уступив место другим средствам информации, книга больше не является элементом нашего духовного, но и физического (во многих домах сегодня даже нет книжных полок!) общества.

Практически до середины 19 века большая часть энергии и времени эстонцев уходила на физическое продолжение рода. Понятно, что устное предание имело приоритет в социальном механизме регуляции и коммуникации (петь и рассказывать можно было, не прекращая работы). Индивидуальный опыт находил интерпретацию через повествование предания на фоне общности и вместе с тем закреплял это „общее”. Чтение подразумевает наличие хотя бы минимального свободного времени и посвящения. Школа является одним из таких мест посвящения, и школьное время – это один из особых способов провести время. Наличие обширной сети эстонских народных школ подготовило народ к первому „(литературно-)культурному подъему” 1870-90 годов (Лидия Койдула, Эдуард Вильде, Эдуард Борнхёэ, Эрнст Петерсон-Сяргава и др.)

Нельзя не упомянуть в качестве важного фактора объединения эстонского общества деятельность обществ. Исходя из этого аспекта, стоит подчеркнуть деятельность Ученого эстонского общества и Союза эстонских литераторов как „литературно-культурную самобытность” наиболее давних обществ. С литературной жизнью была вплотную связана и деятельность Эстонского общества студентов и Общества Ванемуйне.

Можно без преувеличения сказать, что наряду с формированием эстонского литературного канона всего 20 века литературно- и культурно-философское движение Молодой Эстонии несло особо важную роль при направлении эстонского общества к европейской парадигме.

Спецификой является, конечно же, и то, что культура как фактор социального объединения обрела в Эстонии в 20 веке политический размер. Во второй половине и последних десятилетиях 19 века просветительскую роль, ставшую миссией элиты интеллигенции, смещает роль литературных личностей (редакторы газет, писатели, художники, критики, публицисты, теологи, юристы и т.д.) как лидеров мнения, руководителей союзов и институций. „На место бывшего интеллигента-простолюдина вышел интеллигент-специалист и интеллигент-предприниматель, из которых в свою очередь многим пришлось вступать в правительство, действовать в парламенте или на дипломатической работе”, – писал историк Тоомас Карьяхярм.

Советский тоталитарный режим поставил литературу и всю эстонскую культуру в шизофреническое положение. С одной стороны, литературу и всю художественную жизнь канонизировали пропагандой общества, а писателя и художника сделали „инженером человеческих душ”. С другой стороны, при помощи цензуры и литературной критики следили за идеологической чистотой литературы. С одной стороны, литература, искусство, театр являлись привилегированными (значительные гонорары, массовые тиражи, мощная государственная поддержка для покупки художественных произведений, постановок, обучения актеров и т.д.), с другой стороны, существовали предписания партии, которые „оформлялись творческим методом” социалистического реализма, пронизывающего всю культуру.

Культура в советской Эстонии приобрела прежде всего значение антикультуры (различала водораздел „своего-чужого”), которая эффективно использовала внутреннюю скрытую позиционную войну официальной идеологии самой системы, „амбивалентное и флуктуативное поведение” людей у власти (Р.Руутсоо). Если механизм культуры в роли антикультуры был исторически уже в каком-то смысле изведан (сравним хотя бы противопоставление культуры крестьянского народа в период пробуждения 19 века культуре немецких колонистов, о чем мы уже говорили), то культурное поле советской Эстонии с конца 1950-ых до середины 1980-ых годов можно рассматривать т.с. убежищем.

Значение культуры как убежища заключалось в воспитании национально-культурной кохерентности, в ограничении дифференциации, „в превращении культурных антонимов в синонимы” (т.е. созданное в советской парадигме внедрили на службу национальной идее), для того чтобы увеличить очевидные возможности к новому культурному подъему и политическому освобождению.

В период переворота эстонского и всего советского общества в 1988-1991 („в момент взрыва”, если использавать термин Юрия Лотмана) коллективные акции могли быть благодаря наличию структуры, обеспечивающей возможность политического действия (в Эстонии разные общества по интересам и локальной культуры, но также и журналистские издания, стремящиеся к свободе слова уже в 1986-1987, как Радуга, Серп и молот, частично публицистичные программы Эстонского радио и Эстонского телевидения. Все-таки результативность таких событий и жизнеспособность всей структуры напрямую определяло наличие политического и культурного ресурса (Р.Руутсоо). Как один, так и второй ресурс черпали из коллективной памяти. Это проявлялось прежде всего в манифестации/интерпретации эстонской истории и природы как культурной среды. Т.н. фосфоритная война (борьба с намерением центральной советской власти начать масштабные фосфоритные раскопки с сопутствующей ей волной эмиграции) привела в 1987 году к движению зеленых, чьи корни фактически уже в 1960-ых сомкнули многих эстонских деятелей культуры и активных участников Эстонского союза по защите природы.

Так как в рамках этого отмеченные природные объекты Эстонии стали носителями национального идентитета (знаки) и журнал „Природа Эстонии” в 1960-1970-ых годах каналом национального пробуждения, таким же образом и действовавшее в то же время Общество родного языка стало консолидировать эстонскую языковую среду, а академический журнал „Язык и литература” и ежегодные издания Общества родного языка стали главным выходом этой консолидации. Таким образом в Эстонском союзе по защите природы и Обществе родного языка нужно видеть культурный ресурс волны пробуждения 1980-ых, за которым следовало исследование краеведения, получившее широкое распространение.

1990-ые годы в Эстонии в целом характеризовало быстрое приспособление к постмодернистскому западному мировому порядку. Его признаками являлись экономическая и политическая глобализация, экспансия межнациональных и межгосударственных крупных фирм, динамичное международное банковское дело и сопутствующая ему мобильность капитала, непрерывная технологическая революция, формирование сети информации (интернет), приписывание значимости роли медий, стирание границ систем ценностей, которые, с одной стороны, привели к росту терпимости, акцептированию „меньшинств” и всего отличающегося, а с другой стороны, породили раскол между государствами, базирующимися на (религиозной) доктринальности, и целых культурных регионов (достигающее военных конфликтов противостояние христианского запада и исламского востока).

Значение эстонской культуры в 1990-ых годах изменилось под влиянием наряду со сменой экономической системы и политического порядка как базовой предпосылки двух важных факторов: во-первых, бурное обогащение культурного поля самого и его разнообразие начиная с середины 1990-ых, и, во-вторых, расширение самоописания культуры (метакультурного дискурса) в первую очередь по направлению к постмодернистской и постколониальной трактовке.

Марью Лауристин охарактеризовала эстонскую культуру, освободившуюся от идеологического давления в конце 20 века, следующим образом: „...на смену общей идеологической системы пришел плюрализм идей и устремлений. Общие национальные понятия, литературные герои, воспетые всеми отечественные песни сменились продуктами массовой культуры.” А при разрушении общей модели теряется возможность сравнивать с ней действительность.

Поэтому и стоит перед сегодняшней эстонской культурой вновь экзистенциальный выбор: либо она т.с. растворится в обществе, став личным делом каждого, будучи зависимой от денег культурного капитала или рыночного спроса, либо государство признает приоритетность культуры (в том числе образования и науки), всячески учитывая ее потребности (простой пример: в Эстонии до сих пор нет своего оперного театра) и подчеркивая эстонскую культуру как центр ценностного мира эстонцев (например, приглашая эстонских деятелей культуры в институции, занимающиеся стратегиями развития государства, создавая и распределяя государственные стипендии и премии и т.д.).