bigpo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 4 5

Глава 11

Неопозитивизм в русской социологии


Каждый раз, когда в науке происходит основательная ломка понятий и логических принципов, встает вопрос об их связи с эмпирическими данными. И если неокантианство обратило внимание на логические основы социальной науки, то это неизбежно поставило на повестку дня вопрос об изучении соотношения логических конструкций с опытными данными1. Между тем открытия в физике и физиологии, успехи в экспериментальной психологии в начале XX столетия нанесли удар по замкнутым системам ранних позитивистов, которые ими самими рассматривались как вечное и бесспорное приобретение науки. Дальнейшее движение в рамках позитивизма требовало отказа от некоторых догматических издержек контовско-спенсеровской традиции. Е.В. Де Роберти, стоявший у истоков новых построений, назвал свой собственный вариант их неопозитивизмом2. Название прижилось и, по мере того как его теоретическое cодержание расширялось, стало синонимом социологического позитивизма XX в.

Новая волна в; русском позитивизме открыто усваивала отдельные уроки антинатуралистической критики классического позитивизма, пытаясь спасти старые редукционистские принципы на физиологическом, статистическом, эмпирическом материале. Философские позиции новой тенденции складывались благодаря усилиям ряда новейших направлений — прагматизма, махизма (и его русского варианта — эмпириокритицизма) и близкого к ним по духу энергетизма (Н.Г. Воронов., С.А. Суворов, Ф. Софронов)3. Прежде всего были сформулированы общие

346


методологические правила, указывающие на наиболее приемлемые принципы изучения социальной реальности, как она конструировалась онтологически.

Так называемый социальный мир образует, писал П.А. Сорокин, часть природы, и то, что называют разумом, составляет конечную трансформацию космической энергии, поэтому законы социальности и нормы культуры входят «в ряд законов вселенной» и нисколько не исключают и не изменяют их. «Задачей науки является не отражение, а разложение конкретного мира как совокупности отношений, взаимодействий, формулировка этих отношений и функциональных связей... Исходя из этих общих гносеологических положений, вполне понятно, что неопозитивизм не в индивидах может видеть социальную реальность... а в факте взаимодействия, взаимоотношения особей»4.

Иными словами, здесь мы видим уже новое определение самого предмета социологии и, следовательно, ее методов. Ныне исходной единицей социального анализа являются не пресловутые «факторы», групповая психология или психология отдельного человека, но «социальные связи» (Звоницкая, «социальное общение» (Тахтарев), «взаимные услуги» (Теплов), «взаимодействие» (Сорокин) и т.п. Неопозитивизм предполагал изучать прежде всего социальное поведение, затем социальные структуры как постоянные (или повторяющиеся) формы взаимодействий и социальные процессы, т.е. изменение структур и поведения. Главное внимание социологи сосредоточивали на изучении социального поведения и общества, взятого преимущественно в аспекте статичности, организованности. Многие еще недавно общепризнанные работы по «генетической» социологии или социальной динамике (вроде работ Л. Уорда) дружно объявляются спекуляцией, дурной метафизикой. «Эволюционный» тип исследования социального целого был в значительной степени дискредитирован и заменен «функциональным». «Задачей социологии является описание социальных явлений и установление между ними функционально-коррелятивных связей. Объект социологии должен быть транссубъективным и вещественным; таковым является поведение людей»5.

Позитивистское понимание факторов было вытеснено более адекватным понятием — функцией. При этом функционализм не просто говорил о связи двух явлений (допустим, невежества или грамотности и преступности), а дифференцировал их с помощью более широкого социологического критерия — по степени производности от социальной жизни в целом, говоря о каждом факторе как функции многих переменных (в нашем примере это

347


была бы общая зависимость грамотности и преступности от третьего ряда — индустриализации). Однако конкретных работ с таким содержательным подходом было очень мало. Подавляющее большинство неопозитивистов методологически трактовало функционализм очень широко, как объяснение социального целого исходя из любой «независимой переменной» — науки, религии, состояния производительных сил, войны, массового голода или мобильности населения. Что именно выбирается, якобы абсолютно безразлично, если мы будем помнить об условности избранной точки зрения. Подобный методологический релятивизм был в работах многих неопозитивистов сознательной (но не убедительной) реакцией на неокантианский априоризм, абсолютизацию нормативно-ценностной интерпретации общественной жизни и реакцией против диалектики и монизма исторического материализма и его установки на активное преобразование социальной действительности.

Отказ от позитивистского эволюционизма и сравнительно-исторического метода в свою очередь требовал расширения эмпиризма, более последовательного проведения идеала «описательной науки», объективизированного изучения внешних аспектов поведения. Наиболее серьезная теоретическая поддержка этим надеждам «исходила из биопсихологизма (В.А. Вагнер), фитосоциологии (Г. Морозов, и В.Н. Сукачев), социальной рефлексологии (В.М. Бехтерев, В. Данилевский), физиологической социологии (Г.П. Зеленый, В.В. Савич) и американского бихевиоризма (Д. Уотсон, С. Пармели), горячо поддержанного в России К.Н. Корниловым и П.П. Блонским6.

Утверждалось, что интроспекция является крайне темным и подозрительным источником знания, а поэтому социология была нацелена на наблюдение объективного поведения, которое якобы покрывалось абстрактной формулой стимул (т.е. условия, в которых поведение имеет место) — реакция (содержание поведения: контакты, связи, отношения). А так как в каждом конкретном акте поведения материальное и духовное настолько переплетены и сливаются в единое, то отсюда делался вывод о бессмысленности их общего разграничения. Если индивидуальное сознание, культура и общественное сознание в рамках взаимодействия по своей природе социальны, то проводить различие между ними и общественным бытием — ненужный педантизм. Общественное бытие и общественное сознание в глубинной сущности

348


суть синонимы. Вместо этих понятий на передний план выдвигалось понятие социального поведения, которое подчинялось в целом к законам приспособления и стабильности (т законам «равновесия», «экономии сил», «социально-биологического подбора»), общим с природной сферой. В.И. Ленин считал, что подобные рассуждения содержат в себе главное внутреннее противоречие социологического неопозитивизма7. Действительно, с одной стороны, мы обнаруживаем: в их работах психологизацию общественного бытия (социальная жизнь во всех своих проявлениях есть социально-психическая — таково мнение Бехтерева, Сорокина, Звоницкой, Суворова, Богданова и мн. др.), с другой — игнорирование специфики общественного сознания, биологический редукционизм.

Культ «объективности» способствовал привлечению аппарата количественного анализа, что и подчеркивают в это время многие исследователи, особенно П.А. Сорокин, К.М. Тахтарев и Н.В. Первушин; последние принимали участие в некоторых специальных статистических исследованиях, работали в Центральном статистическом бюро. Не обошлось и без крайностей. Иногда появлялись утверждения, что только «статистика является самой точной и основной наукой об обществе». И право на это звание она якобы заслужила тем, что лишь «количественный анализ позволил обществоведению сформулировать естественнонаучную постановку своих проблем»8. Вот некоторые из наиболее характерных признаний: «Социология... должна быть пронизана естественнонаучным духом... духом научного реализма»,— пишет Тахтарев, для этого «общественные явления должны численно измеряться»9. Или призыв П.А. Сорокина: «Поменьше философствования, побольше наблюдения. Хорошо проведенная статистическая диаграмма стоит любого „социально-философского трактата”»10.

Идея измерения как метода точного научного исследования в русскую социологию проникала двойным путем. Во-первых, при тщательном обсуждении, уточнении и пропаганде приемов и возможно, социальной статистики от А. Кетле до Э. Дюркгейма Ф. Гальтона и, наконец, К. Пирсона. В России эти взгляды усиленно защищали Р.М. Орженцкий, А.В. Леонтович, Е.Е. Слуцкий и др. И, во-вторых, в результате успешного применения статистических методов в социологии и антропологии («биометрии»)   ра6оты В.В. Берви, Л.И. Бахметьева,

349


Н.Л. Скалозуба, Ю.А. Филиппченко, сочувствующих идеям «объективной» психологии и бихевиоризма11.

Но претензии неопозитивизма на роль единственного социологического направления, учитывающего роль измерения, были фактически неверными. Методология социально-статистических исследований может быть разработана с различных философских позиций. Примером может служить книга махрового идеалиста П.А. Некрасова, вызвавшая бурную полемику в печати12. Подлинное решение вопроса о соотношении и взаимовлиянии естествознания и обществоведения дал марксизм, показавший, что гуманитарные науки неизбежно используют количественные процедуры, вооружаются математически, а естественные науки все шире используют диалектический подход. Таким образом, происходит то, что К. Маркс и В.И. Ленин называли увеличением «естественноисторической точности» науки. Замечательные образцы использования статистики в социологии дают многие работы В.И. Ленина, например «Развитие капитализма в России», «Статистика и социология», «Новые хозяйственные движения в крестьянской жизни» и др.13

Итак, наблюдение вместо априоризма, индукция вместо ценностно-значимой интерпретации, функциональное объяснение вместо историко-генетического, сциентизм вместо метафизики — вот методологическая программа неопозитивистской науки о социальном поведении. Совершенно несложно подобрать внушительную коллекцию цитат из самых различных работ, иллюстрирующих ее. Однако исследовательская практика русских неопозитивистов резко противоречила их методологической программе. В комментаторской и критической литературе тех лет указывалось, что их работы часто демонстрировали «не анализ, а декларации». Вот некоторые из противоречий. 1) Зачеркивая методологическое значение философии для социологии, неопозитивисты на деле стояли на эклектических философских позициях. У одних и тех же лиц можно найти высказывания о том, что бихевиоризм «гораздо материалистичнее исторического материализма» и одновременно что он есть последовательный идеализм. 2) Неопозитивисты ставили под сомнение содержательность социологических терминов «общество», «личность», «групповое сознание», «ценность» и т.п. и фактически использовали эти понятия.

350


3) Они постоянно отрицали партийность социологии, выступали против классового подхода в социологическом анализе14. Отчетливее всего это сформулировал П.А. Сорокин. Ратуя за предельную объективность, он настаивает: «всякий нормативизм из теоретической социологии должен быть изгнан», а научный подход освобожден от связи с идеологией, с классовым интересом. В этом единственная возможность для социологии стать «чистой» общественной наукой эмпирического характера. Однако, разъясняя сущность «социального контроля», он его определяет как «совокупность способов, которые имеются в любом обществе для поддержания порядка, необходимого для здоровой общественной жизни и для направления поведения членов общества в желательную сторону»15. Желательную — в интересах кого именно? Здоровая общественная жизнь — в чьих глазах? Это ли не оценочные понятия? Функционализм в социологии, если он выступает антиподом диалектики, в политическом отношении означает консервативную защиту существующей социальной системы.

Идеологическая беспристрастность социологии, разумеется, полнейшая иллюзия, но неопозитивисты упорно стояли на почве объективизма, являвшегося формой буржуазной партийности. В объяснительных моделях русских неопозитивистов отмечалось, что заветная мечта каждого социолога не конфликт с властью и не критика ее, а установление с помощью «массового наблюдения и точного математического метода закономерности явлений общественной жизни» и служение чисто практическим задачам по установлению прочной социальной гармонии16. Этим же объясняется настойчивый интерес к технократизму, как теоретический (изучение и пропаганда идей Ф. Тейлора), так и практический (например, нововведения Сытина). Кстати, П.П. Сойкин и И.Д. Сытин были весьма заинтересованы в институализации социологии и поощряли этот процесс.

В целом бихевиоризм довольно быстро обнаружил свои методологические пределы. Центральное его положение — «человеческое поведение основано на механизмах условного и безусловного рефлекторного типа» — было ущербно по крайней мере в двух отношениях. Во-первых, эта трактовка, особенно на первых порах, не учитывала ценностные факторы, опосредующие стимул, и факторы, вызывающие особого рода предрасположенность к определенному типу реакции (установки, символы и

351


т.п.). Специфика человеческого поведения в расчет серьезно не принималась. Различие менаду поведением животного и человека признавалось лишь в степени. Во-вторых, формула стимул — реакция не только резко сужала совокупность эмпирического материала, включенного в построение теории, но более того — даже включенный материал часто было трудно интерпретировать в бихевиористских понятийных рамках. Недаром практически нет ни одной серьезной и глубокой работы, построенной на методологических нормативах бихевиоризма, в области индивидуальных и особенно социальных контекстов поведения. Позднее это был вынужден признать и сам Сорокин.

Если антипозитивисты в России в основном шли за немецкой традицией социальных наук, то неопозитивисты — за американской. Обычно ими подчеркивались три качества американских социологических работ: «сжатость, точность и ясность... отсутствие метафизических проблем, игнорирование псевдопроблем (столь частых в работах немцев и русских), и наконец, стремление вывести из теории ее практические приложения»17. Раньше в России из американских социологов хорошо знали лишь Уорда и Гиддингса. Неопозитивисты же стали активно пропагандировать взгляды Росса, Хейса, Смолла, Болдуина, Эллвуда и др.

Признавая в целом программу социологии как науки о поведении, неопозитивисты, конечно, весьма широко расходились в средствах и способах реализации этой программы. Отсюда не­избежное обилие оттенков, второстепенных различий и «критическое» отношение друг к другу. Но если указанные выше общие черты их считать главными для коллективного портрета социологического неопозитивизма, то наиболее наглядно они отражены в концепциях трех социологов — А.С. Звоницкой, К.М. Тахтарева и П.А. Сорокина. Это делает понятным дальнейший выбор этих имен для более подробного и доказательного рассмотрения вопроса.



следующая страница >>