bigpo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 4 5
Русская литература после крушения коммунизма: Продолжение или смена курса?

Розалинд Марш


Вступление

Начало XXI века кажется вполне уместным моментом для анализа развития русской литературы в последнее десятилетие ушедшего века. Однако, памятуя о великом разнообразии тенденций и стилей, появившихся и развившихся в России в до- и после - перестроечный период, начиная от другой прозы и "концептуализма" и кончая «постмодернизмом» и даже «пост-пост модернизмом», данная статья не ставит целью обозреть всю литературную сцену в пост - Советской России. Она сфокусирует внимание не столько на самой русской литературе, сколько на ее социально политическом контексте, концентрируясь на двух основных направлениях. Во-первых, автор попытается рассмотреть период Перестройки (1985-1991) в исторической перспективе, выяснить ее влияние на культурную жизнь России и самое главное проанализировать кризис, с которым столкнулись русские писатели девяностых. Во-вторых, будут рассмотрены различные аспекты русской литературной сцены, начиная с 1991 г., для того чтобы проследить неразрывность литературы периода после распада коммунизма с советской и дореволюционной литературой или сделать вывод об утрате связей между литературой прошлого и настоящего.

Влияние Перестройки на литературу



В начале Горбачевской эры, в 1986-88 г.г. Перестройка ощущалась как уникальный и волнующий период, как в истории, так и в культуре. Советские газеты и литературные журналы произвели настоящий информационный взрыв, разом накрывший множество «черных дыр» советской истории, и полноводный поток беллетристики, написанной как современниками, так и уже ушедшими авторами, обрушился на советского читателя. В 1987-88 г.г., когда тиражи самых читаемых литературных журналов достигли семизначных цифр, представители культурной интеллигенции из месяца в месяц блуждали по их страницам в поисках новых разоблачений и снятых табу. К 1989 году, по мере первых публикаций в России «Архипелага ГУЛАГа» Александра Солженицына и «Все течет» Василия Гроссмана, в которых открыто прозвучала критика Ленина, стало очевидно, что гласность в литературе зашла гораздо дальше чем во времена Хрущевской «оттепели», произошла ни много, ни мало культурная и духовная революция, позволившая литературе спросить с самой советской власти. Признавая это, Алек Ноув охарактеризовал период вплоть до 1989 года, как период «культурного ренессанса в России, (1) а Виталий Шенталинский, один из членов комиссии, учрежденной для расследования фактов фальсификаций обвинений в заговорах против Сталина, заговорил о «формировании новой страны и нового народа» (2). Памятные события 1991 года, когда Коммунистическая партия Советского Союза была сметена буквально в одночасье, а СССР распался на куски, в точности подтвердили его слова.

Оглядываясь назад, теперь, когда Горбачев уже не у дел и время от времени подвергается нападкам российской прессы, стоит отметить огромную ценность проведенного им курса освобождения литературы и СМИ. Как отмечал, Андрей Синявский: «Бывают такие исторические моменты, когда искусство, литература и культура в целом оказываются на грани вымирания. Если им не дать свободы они погибнут…. В таких условиях освобождение становится вопросом жизни и смерти». (3) Гласность, наряду с новой внешней политикой, могут по праву считаться величайшими достижениями Горбачева.

Выход в свет произведений, загнанных когда-то в подполье или вернувшихся из эмигрантского далека, стал для России бесценным благом. И знаменовал собой не что иное, как возврат русской культуры на свою исконную родину. Впрочем, немаловажным оказалось и открытие секретных архивов ЧК, так что теперь мы в точности знаем, как обошлись, например, с Бабелем и Мандельштамом в тридцатых, а значит, можем воссоздать более точную историю русской литературы XX века (или историй, поскольку безоговорочная история литературы уже дело прошлого в эпоху постмодернизма).

Гласность к тому же имела и огромное политическое значение: как мне казалось в конце 1991 и кажется до сих пор, хотя политологи со мной и не согласятся, что именно эмигрантская литература сыграла свою роль в низложении Советского режима. Как сказал когда-то поэт Тед Хьюз: Поэзия свергла советскую власть в России». Если понятие поэзии расширить, чтобы дать в ней место прозе и публицистике, или слово поэзия употребить в самом широком смысле, то, по моему мнению, в этих словах есть истина.


Кризис гласности.


Тем не менее, гласность в литературе посеяла и семена самоувядания. К 1989 г. русская политическая и культурная сцена пребывала в состоянии «хаоса и неопределенности», (4) и к 1991 году критики с горечью признали отсутствие хорошей новой литературы. Один писатель-фантаст, например, посетовал, что: «Настала свобода, вот только шедевров нет как нет». (5) Писатели и критики тогда предположили, что гласность не помогла Советской литературе, а даже, как это не парадоксально, наоборот поспособствовала ее уничтожению. Тонко чувствующий критик Алла Латынина отмечала в 1991 г.: « Гласность, по-видимому, вылилась в свободу слова, что по неосмотрительности удалило общество от литературы». Она в частности вспоминала, что три года назад многим писателям и критикам казалось, что все что необходимо - это сбросить узы цензуры, и культурная нива страны зацветет пышным цветом, и уныло констатировала, что «Цветения нет, скорее наоборот». Несмотря на беспрецедентную свободу самовыражения, многие русские писатели переживали тяжелый кризис, столкнувшись с такими проблемами, как угроза маргинализации общества, реалии свободного рынка, а также социальный и политический беспредел пост советского периода.

Причин тому было несколько: политические, экономические и психологические, поскольку одновременно с распадом СССР кризис поразил всю культурную интеллигенцию. (7) одним из существеннейших его факторов стало переосмысление роли писателя в русском обществе. Писатели стали восприниматься утратившими моральный авторитет, поскольку позиционировали себя учителями и пророками социальных утопий во времена, когда активно или пассивно сотрудничали с Советским режимом на протяжении более 70 лет, и, следовательно, должны были разделить ответственность за революцию, ГУЛАГ и другие преступления XX века. Одна из статей в 1991 году называлась «Кровь двадцатого столетия: Виновна ли литература? (8) (вопрос, который просто немыслим в культурах Запада) Герман Балуев, редактор Петербургской литературной газеты Литератор сказал мне в марте 1991: «Девяносто процентов русских писателей больше никому не нужны». И в этом заключены традиционные русские вопросы «Кто виноват?» и «Что делать?», которые зазвучали с новой силой, а тема покаяния за преступления прошлого стала одной из ведущих в писательской среде. Эпизодами особого осуждения стали подписание зловещего письма с нападками на Пастернака в 1958 г., содействие властям во время процесса Синявского - Даниэла в 1966 г., травля Твардовского редакцией Нового мира в 1970 г.

Одно из самых распространенных мнений среди молодых авторов и критиков заключалось в том, что распад коммунизма стал и концом старой литературы. Писатель, критик и борец с предрассудками Виктор Ерофеев в своей знаменитой статье в 1990 г. «Памяти Советской литературы» утверждает, что разрушение Советской системы означало не только кончину официальной «Советской литературы», но и конец политически ангажированной анти-тоталитарной литературы, представленной «Детьми Арбата» Анатолия Рыбакова и «Белыми одеждами» Владимира Дубинцева, переживавшей период невиданной популярности в конце восьмидесятых. (9). Ерофеев отстаивает свое мнение еще более настойчиво в одной из статей в 1995 г.:

«В конце восьмидесятых, история Советской литературы оборвалась буквально на полуслове. Смерть была страшной, и причина была вовсе не в самой литературе. Советская литература была тепличным цветком советской государственной системы. Как только тепло отключили, цветок завял и засох на корню. Цветок же литературы движения сопротивления тоже приболел: как следствие единой корневой системы. И в результате все смешалось в доме русской словесности». (10).

Ерофеев отмечает, что все тексты, произведенные Советской системой, будь то враждебные или лояльные ей, отныне устарели и стали неуместными; появилась потребность в новой не поучающей, политически не ангажированной литературе, которая бы переступила бы за границы реализма, а тем более соц. реализма.

Еще одним следствием новой политической системы стало то, что с появлением многопартийности и свободных печатных и электронных СМИ, политическое давление, ощущавшееся всего несколько лет назад, сошло таки на нет. Критик Наталия Иванова признала, что «игра окончена»: Литература была на вершине читательского интереса в России только в отсутствии свободной прессы. Она писала: Мы все притворялись, когда обсуждали литературу. Мы были лишены возможности говорить о свободе, – и притворялись, что художественные особенности той или иной работы были просто жизненно необходимы». (11)

Более того, к удивлению и унынию представителей культурной интеллигенции, обостренный интерес публики к прозе напечатанной в Российских традиционных «толстых» журналах оказался скоротечным. Как только россияне утолили свое первоначальное любопытство к ранее отсутствовавшим страницам истории, тут же предпочли получать политическую информацию из прессы или телевидения, а художественную литературу читать исключительно для удовольствия.

В начале девяностых было не ясно, какая литература займет место старой «советской» и «антисоветской» литературы. Многие писатели оказались в состоянии творческого кризиса, с трудом адаптируясь к новым реалиям свободы. Даже такой талантливый автор, как Татьяна Толстая якобы говорила: «Я знаю, что могу писать, но кажется, не могу найти, о чем писать». (12) Естественно, что некоторое время ей действительно не удавалось создать что-нибудь по-настоящему новое, и ее более поздние тексты не так интересны, как роман «На золотом крыльце сидели», впервые привлекший внимание критиков в 1987. В одном из интервью в 1994 г. Толстая замечает, что с утратой коммунизма писатели утратили запас злости, мотивировавший их творчество во времена Советов: «Их кофе убежало». (13)



следующая страница >>