bigpo.ru
добавить свой файл
  1 2 3 ... 15 16




Содержание


Общие замечания

Глава 1. В поисках брачной пары. Игры и развлечения осенне-зимнего цикла (от Покрова до Рождества Христова)


Глава 11. От Рождества Христова до Масленицы: игры, развлечения, народная драма


Глава 111. Ритуал, игра и этикет в традиционной культуре

(весенне-летний период)

Глава 1У. Проявление символических схем в подвижные играх и соревнованиях весенне-летнего периода

Заключение

СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННОЙ ЛИТЕРАТУРЫ И ИСТОЧНИКОВ




Общие замечания


Современные процессы масштабной глобализации во многом устанавливают однополюсный и универсальный порядок устройства мировой цивилизации. Обостренным религиозным сознанием они могут восприниматься как стремление соорудить новую Вавилонскую башню, как эсхатологический вызов человечеству, которое, по логике этих процессов, должно отказаться от своего личностного начала и воспринять унифицированный образ, определяемый «идеалом» единого мирового рыночного хозяйства, опирающегося на аксиологию общества потребления.

Альтернатива концепции, лежащей в основе этих процессов, видится, в частности, в идеях великих русских мыслителей прошлого века Н.О. Лосского и Л.П. Карсавина. Они развивали философию иерархического персонализма, утверждавшую, что все мироздание состоит из личностей, незаменимых и неповторимых. Свободное, исходящее из внутренней идеи творчество отдельных личностей есть соборное творчество, утверждающее единосущие мира, который един, но един в многообразии составляющих его личностей.

Л.П. Карсавин (чей земной путь, как известно, завершился в одном из лагерей на севере Коми, где он еще успел изложить многие свои важнейшие идеи и размышления) к числу личностей высшего порядка («симфонической личности») относил и народы – этносы.1 Человечество, раскрывающее единство своей уникальной природы, живет и утверждается полнотой многообразия составляющих его народов и рас, религий и культур. Поэтому глобализация, стирающая различия и границы между народами и культурами, уничтожающая личностное начало бытия, представляет стратегическую опасность самим духовным основаниям существования человечества. Кажется несомненным, что глубинным основанием человеческого бытия является сохранение множественности и многообразия входящих в него уникальных, неповторимых и незаменимых народов – личностей, чье совокупное творчество превращает мировую цивилизацию в многокрасочный собор.

Исторические истоки современной глобализации (понимаемой преимущественно как унификация) во многом связаны с процессами десакрализации восприятия мира, сопровождавшейся, в том числе, утратой этничности, размыванием тех основоположных религиозных устоев, которые определяли самобытный облик этноса, его животворящую душу. Впрочем, можно, наверное, говорить и о противоположной «позитивной» тенденции, набирающей силу в современном мире. Соотношение первого и второго вектора является исключительно сложной историко-философской проблемой.

Замечательный современный православный богослов, игумен Иоанн (Экономцев) подчеркивал: «Этнос приобретает черты, свойственные отдельной человеческой личности и, прежде всего, неповторимость, уникальность. Ее сущность, как и сущность человеческой личности, оказывается невыразимой в понятийных категориях… За абстрактными определениями всегда будет оставаться еще нечто, причем самое главное, составляющее уникальную особенность личности, ее сущность, что возможно выразить разве только средствами искусства. Это иррациональное начало, неизменное, внемирное, а потому и религиозное присутствует и в этносе. Вот почему этногенез – это не только естественный, происходящий во времени исторический процесс, но и таинство. Иррациональное этническое начало есть душа нации, ее идеал, ее геном, в котором зашифрована ее судьба, вплетенная в общую судьбу человечества. По православному учению, каждая человеческая личность является богоизбранной, каждому из нас дан в изобилии тот или иной харизматический дар, и от нас самих зависит отвергнуть его или принять и в какой мере принять. Богоизбранной является и каждая человеческая нация».2

«Этничность», понимаемая как душа народа, его творящая и путеводная идея, определяется особым типом религиозности этноса, т. е. особым характером его связи с Богом, с надприродным, метафизическим миром. Эта связь имеет глубоко личностный смысл, определяющий неповторимый облик этнической или, в другой терминологии ( и в несколько иной перспективе), «традиционной культуры», которая строится на трансляции сакральных образов, канонов, архетипов и ценностей, составляющих религиозный генофонд этноса, его «сумму теологии».

Важнейшим механизмом актуализации этого наследия и претворения его в тело культуры является ритуал и генетически связанные с ним формы символического поведения*, получившие автономное существование в процессе гипотетического распада целостного теургического ядра. К числу таких форм, филогенетически восходящих к ритуалу (теургии), но получивших достаточную (или, по крайней мере – известную) степень независимости от него, относится игра. Таким соотношение ритуала и игры видится в диахроническом аспекте, что не исключает, а как бы даже и предполагает рассмотрение соотношения ритуала и игры в синхроническом аспекте.3

Для понимания природы ритуала и игры, выявления их сложных диахронических и синхронических связей особое значение имеют глубокие идеи выдающегося нашего филолога и мыслителя В.Н.Топорова. По мнению В.Н.Топорова ритуал следует рассматривать как высшую форму реализации символических форм поведения, которые, пользуясь терминологией А.К. Байбурина, имеют разный «семиотический статус», позволяющий различать «ритуальное» и «ритуализованное» поведение: «Ритуал и соответственно ритуальное поведение «ритуальны» универсально, без изъятия; они образуют мир в себе, который не только наглухо отделен от профанического, но и выступает как результат полного преодоления его. Ритуал апеллирует не к внеположенному миру, к жизни, а к тому теургическому целому, которые совпадает с образом мира и жизни<…>. Ритуализованное поведение, напротив, балансирует на грани с профаническим, хотя бы косвенно и негативно обозначает эту грань, а в некоторых ключевых точках непосредственно реализует свою противопоставленность в сфере профанического. Ритуализованное поведение, если угодно, гибридно, и эта гибридность яснее всего осознается в двоякой его обращенности – как к ритуалу, частным (иногда и окказиональным) образом которого является ритуализованное поведение, так и к несимволическим формам поведения и стоящим за ними жизненным обстоятельствам…».4

Ритуальное и ритуализованное поведения различаются по их отношению к теургической целостности, по степени их причастности сфере «священного»: «Как известно, символические формы поведения выделяют свои высшие ценности особенно рельефно при сопоставлении с несимволическими формами поведения, являющимися уделом «профанического» и трактуемыми как находящиеся ниже сферы «символического». Вместе с тем символические формы поведения предполагают наличие некоей данной системы ценностей – парадигмы (она может мыслиться и вне уровня «поведения»), на которую ориентируются символические формы поведения как на находящуюся выше их. Идеальный случай (предельная «высота») имеет место при условии, что данная система ценностей наиболее полно и глубоко связана с теургическим целым, естественно и органично выводима из него, практически совпадает с ним». 5

Исходя из шкалы семиотического статуса форм символического поведения, игра может рассматриваться как ритуализированное поведение, сохраняющее свою предельную формальную близость ритуалу. Подобно тому как «ритуал, по сути дела, разыгрывает тему «священного», эксплуатирует его, указывает определяющие правила его формирования, нахождение его признаков, опознание» 6, игра погружена в свою собственную стихию, она разыгрывает самое себя. Игра образует свой собственный самодостаточный мир, отделенный как от сакрального, так и от профанического, планов бытия.

Если тема ритуала – это сфера священного и правил обращения с ним, то центральная схема игры – это «правило правил», соблюдение которых составляет смысл игрового поведения, его самоцель. Игровые формы символического поведения располагаются на границе между священным и профаническим, обладают двуплановостью, отмеченной Ю.М.Лотманом. «Игра подразумевает одновременную реализацию (а не последовательную смену во времени!) практического и условного поведения <…> умение играть заключается именно в овладении этой двуплановостью поведения»7. «Игра представляет собой овладение умением, тренировку в условной ситуации, искусство овладением миром (моделирование мира) – в условной ситуации. Игра – «как бы деятельность», а искусство – «как бы жизнь»… . Соблюдение правил в игре является целью. Целью искусства является истина, выраженная на языке условных правил.»8

Развивая идеи Ю.М.Лотмана, можно было бы сказать, что те правила, на соблюдение которых нацелена игра – есть одновременно правила, описывающие устройство мироздания (или его фрагментов), а потому прагматическое игровое поведение направлено на овладение миром, научение миру в условной ситуации. В игре как и в ритуале синтактика, семантика и прагматика слиты воедино. Но если в ритуале представлена вся полнота бытия, то в игре онтофания свернута до конструктивного каркаса, до структуры, до модели бытия.

Для обсуждения проблемы феноменологии игры существенное значение имеют работы известных российских культурологов, фольклористов и лингвистов, собранные в значительной степени в альманахе «Традиционная культура» (2001, вып. 1), посвященного проблемам междисциплинарного исследования игры. В статьях А.Е.Махова «Антиномии игры», И.А.Морозова «Игра» и «ритуал» в современном научном дискурсе», Н.А.Хренова «Игра в истории культуры» раскрывается «антиномическая суть игры», которая есть «не просто отдельная сфера культуры, а одно из значимых ее свойств» (Хренов). Игра рассматривается как динамическая составляющая культурного процесса, как способ существования ритуальных форм, как некий универсальный механизм преобразования старого ритуала в новый, механизм развития и изменения (Морозов). Этот круг идей в значительной степени повлиял на логику изложения и обсуждения этнографического материала в предлагаемой вниманию читателей монографии.

Эта книга посвящена описанию и анализу разнообразных форм символического поведения (игра, ритуал и этикет) в достаточно широком контексте традиционной культуры народов Севера – Востока Европейской части России (коми, русские и ненцы, при том что центральное место в монографии безусловно отведено коми традиции). Основной предмет исследования монографии – это преимущественно ритуальные, этикетные и игровые формы поведения, символические основания которых выражены достаточно ярко и рельефно. Иными словами, семиотический статус большинства рассматриваемых в монографии явлений представляется достаточно высоким.

Излагая и обсуждая приводимые в монографии этнографические (а отчасти также фольклорные, археологические и лингвистические) материалы, автор старался придерживаться преимущественно экотеологического подхода, понимаемого как разновидность контекстуальной теологии.

Использование такого подхода в этнографии предполагает исследование влияния «местного» контекста (природного, этнического, исторического) на восприятие и усвоение христианского «текста» (в семиотическом смысле этого термина). По словам известного норвежского религиоведа Р.Кристиансена, разрабатывающего проблему экотеологии Арктики: «Природа, этническая принадлежность и история являются тремя составляющими арктической экотеологии. Это будет примером местной теологии, которая стремится приспособить Евангелие к особым природным, культурным и историческим рамкам с целью понимания значения Евангелия в конкретном контексте».9 Экотеологический подход, наиболее активно разрабатываемый в последнее время скандинавскими учеными,10 и оказывающий влияние на современную российскую науку, имплицитно предполагает этнологическую интерпретацию самодийской, коми, русской или иной «версии» христианства. Иными словами, он позволяет исследовать особенности усвоения христианства (в том числе и в его неочевидных проявлениях) в «туземном» этнокультурном контексте.

В этой книге преимущественным «местным контекстом» является традиционная культура коми, однако достаточно широко привлекаются также данные по этнографии северных русских и ненцев, что обусловливается, главным образом, этнокультурной историей Европейского Северо-Востока. Логичным поэтому представляется использования сравнительно – этнографического метода, позволяющего раскрыть особенности той или иной этнокультурной традиции, а также выявить типологические сходства и универсалии в семиотике поведения народов Севера России.

Предшественниками современных теоретиков экотеологического подхода можно считать российских этнографов, путешественников, а отчасти и писателей Х1Х - начала ХХ века, оставивших глубокие и проницательные наблюдения относительно народной культуры коми. Они, в частности, подчеркивали, что зыряне являются образцовыми прихожанами, а «церкви у них», по выражению героя повести Н.С.Лескова «На краю света», «отличные и даже богатые»11. Вместе с тем исследователи неоднократно обращали внимание на то, что народная культура коми продолжала испытывать значительное влияние древнего язычества, ощущавшегося и в первой трети XX в. Выдающийся русско-американский социолог П.А. Сорокин, детство которого прошло в Коми крае, писал в автобиографической книге «Долгий путь»: «Коми были православными, но наряду с христианством все еще сохраняли верования, легенды, ритуалы дохристианской языческой религии. Синтез двух религий привел к возникновению «языческого христианства или «христианского язычества», но «никакого противостояния … между элементами двух религиозных культов не наблюдалось»12. Примечательно, однако, что излагая наблюдения о специфике «двоеверия», Сорокин подчеркивал особую роль Литургии, а также церковных обрядов крещения, венчания и отпевания. Современник Сорокина К.Ф.Жаков, описывая жизнь знакомого вишерского охотника, отмечал, что «сколько Максим был христианином дома, столько же он был язычником в лесу»13. Если принять расширительную интерпретацию фразы Жакова, то окажется, что церковная православная жизнь занимала центральное место религиозного бытия, а проявления древнего язычества находились на его периферии. Пользуясь лингвистическими терминами, можно было бы сказать, что «центр» и «периферия» находились в отношении «функционально-дополнительной дистрибуции».

Реализация экотеологического подхода в нашей работе означает исследование традиционных этнических стереотипов символического поведения, включенных в контекст Великого круга православных праздников, что задает и особую «календарную» сюжетную организацию текста книги. В этом смысле монография продолжает линию, начатую превосходным исследованием Н.Д.Конакова «От Святок до сочельника», посвященным традиционной календарной обрядности коми.14

Предметом предлагаемого исследования являются традиционные формы игрового, этикетного и отчасти ритуального поведения. Это делает оправданным использование методов семиотического анализа этнографических источников. Такой анализ ориентирован на рассмотрение поведения как знаковой системы.15 Поэтому основной целью нашей работы является семиотическая интерпретация очерченных форм традиционного поведения народов Европейского Северо - Востока в календарном контексте круга православных праздников. Разумеется, ставя подобную «сверхзадачу», автор отдает себе отчет в том, что в рамках предлагаемого исследования она может быть достигнута лишь в какой-то, и, конечно, далеко не полной мере.

Содержательный акцент сделан в монографии на описании и интерпретации детских игр и молодежных развлечений, которые в определенных случаях могут рассматриваться как фрагменты ритуалов. Именно этой теме была посвящена первая специальная книга автора этих строк «Раскачаем мы ходкую качель. Традиционные формы досуга сельского населения Коми края»16, опубликованная в 1994 году в Сыктывкаре. Многочисленные данные, накопленные с того времени, а также и появившаяся обширная историография, позволили во многом развить, уточнить, а иногда и пересмотреть те идеи и выводы, которые были изложены в первой книге. Сама же тема, обсуждавшаяся в монографии, как представляется, не только не утратила своей актуальности с того времени, но, напротив, приобрела дополнительный интерес и значение, открывающие перспективы не только для строго этнографического, но и междисциплинарного, а также философского и религиозно-философского обсуждения поставленных тогда проблем.

Считаю приятным долгом выразить искреннюю признательность тем моим друзьям и коллегам, которые способствовали написанию книги. Прежде всего, хочу поблагодарить замечательного этнолога Николая Дмитриевича Конакова, еще в 1986 году подсказавшего тему, составившую ядро моих многолетних научных занятий. Работа над этой темой потребовала существенного расширения как собственно профессионального, так и, пожалуй, общекультурного и общенаучного круга интересов и занятий. Здесь моим главным наставником долгие годы оставался талантливый археолог, этнолог и литератор, профессор Сыктывкарского университета Виктор Анатольевич Семенов.

Мой друг и коллега по отделу этнографии Института языка, литературы и истории КНЦ УрО РАН Валерий Энгельсович Шарапов стал соавтором целого ряда наших докладов и статей, без которых содержание монографии выглядело бы намного скромнее. Эти работы посвящены, по большей части, «теме смерти» в традиционных детских играх.

Замечательный петербургский филолог Александр Федорович Белоусов увлек меня в 1987 году интереснейшими проблемами, касающимися мира детства в традиционной культуре. Этот интерес во многом обусловил мои полевые, архивные и литературные разыскания, отразившиеся как в серии специальных статей, так и в этой монографии. Личным, человеческим и научным счастьем я считаю выпавшую мне возможность достаточно длительного личного общения с великим российским ученым Вячеславом Всеволодовичем Ивановым и его сыном Леонидом Вячеславовичем. Благодаря общению с Вяч.Вс. Ивановым и его семьей мои этнологические интересы дополнились семиотическими. И если автору этих строк и удалось добиться каких - то результатов в сфере гуманитарного знания, то этой сферой, можно думать, является этносемиотика. Альберт Кашфуллович Байбурин, едва ли не самый крупный наш специалист в области этносемиотики, любезно согласился выступить в качестве оппонента на защите моей кандидатской диссертации в 1993 году. Личное общение с А.К.Байбуриным и небольшая, но важная переписка с ним, участие в организованном А.К.Байбуриным и деканом факультета славистики университета Сорбонна – 1У Франсисом Контом коллоквиуме «Смерть в традиционных представлениях народов Северной Европы» (Париж, 1998) наметили существенно новые возможности при интерпретации привлекавших мое внимание этнографических, фольклорных и лингвистических данных.

Глубокий этнолог и философ, профессор Поморского университета Николай Михайлович Теребихин находил время для наших продолжительных встреч, бесед и дискуссий по интересовавшим нас темам в Архангельске с 2000 по 2005 год. Его доброжелательное внимание в высокой степени стимулировало работу над монографией. Очень важным в этом отношении было также плодотворное научное общение с ректором Поморского университета, известным историком, профессором Владимиром Николаевичем Булатовым. Эта книга не могла бы быть написана без постоянной помощи моей жены Валентины Несанелене.

Разумеется, никто из названных и не названных моих коллег не несет ответственности за те идеи и гипотезы, изложенные в книге, которые могут оказаться спорными.




<< предыдущая страница   следующая страница >>