bigpo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 28 29
Две тетради. Дневник Натальи Александровны Миротворской


М.: «Галерея СТО», 2010. — 296 с., с илл. ISBN 5-900504-97-1


Наталья Александровна Миротворская, дочь священника из провинциального городка в Рязанской губернии, начала вести дневник в детстве и не оставляла его до конца своей недолгой жизни. Детский дневник был сожжен, но сохранились две тетради, в которых она вела записи с 16 до 24 лет (1914–1921 годы).

Первая тетрадь — записки гимназистки-отличницы, сосредоточенной на себе эмансипированной девушки, которая мечтала учиться в Москве, сделать научную карьеру, уехать в Америку — но только для того, чтобы вернуться в Россию с опытом и знаниями. Мечты начали сбываться: Наталья переехала из захолустья в бурлящую событиями революционную Москву, закончила экстерном сельскохозяйственные курсы, с большим рвением взялась за работу агрономом в подмосковных советских хозяйствах.

Во второй тетради, резко отличающейся от первой, описываются отношения лишь с одним человеком — будущим мужем. Девушка, еще вчера внушавшая себе, что неспособна полюбить, погрузилась, как она сама это назвала, в «эксперимент» с собственными чувствами. Эксперимент тем более непростой, что ухаживал за ней мужчина, который был гораздо старше ее и вдобавок женат на тяжело больной женщине.

Валериан Иванович Шмырёв служил агрономом в том же учреждении, что и Наталья Александровна. Для того чтобы лучше узнать друг друга, они обменялись историями своих жизней. Она дала ему прочитать первую тетрадь дневника, на что получила ответ: «Ничего в жизни интереснее я еще никогда не читал, он мне дороже полного признания в любви».

Последние записи дневника — об ожидании ребенка. Роды в бедной, неустроенной сельской больнице пришлись на Рождество. На свет появилась дочь Татьяна, а спустя несколько дней Наталья Александровна умерла. Очень возможно, что виновата в этой нелепой смерти пьяная по случаю праздника акушерка.

Вторая тетрадь с середины заполнена другим почерком — Валериан Иванович продолжил вести дневник погибшей жены, дав клятву хранить память о ней. Дневниковые записи приобрели форму диалога с потерянным бесконечно дорогим человеком. Прошло четверть века, минула война, но и на седьмом десятке Валериан Иванович Шмырёв дописывал последние страницы второй тетради.

Для Татьяны Валериановны дневник стал способом узнать мать. Для следующих поколений семьи — еще и «окном» в дореволюционный мир. Дневник читался внуками и правнуками Натальи Александровны в рукописи, а в годы самиздата перепечатывался на пишущей машинке. Так текст связал уже четыре поколения, скоро его прочитает пятое.

Эта книга издается «для своих». Впрочем, мне будет отрадно, если в дневнике что-то найдет для себя, например, шестнадцатилетняя читательница, живущая в российской провинции и мечтающая о самостоятельной жизни, полной свершений, — точь-в-точь как Наталья Александровна Миротворская сто лет назад.

Читатель, до которого не дойдет печатный экземпляр небольшого тиража этой книги, сможет найти ее в интернете на сайте www.mirotvorskaya.ru.

Текст публикуется с небольшими сокращениями, записи Валериана Ивановича 1920–1940-х годов представлены фрагментами.

Я очень признателен Марку Фрейдкину, редактору этой книги, который проделал большую работу с текстом и составил примечания. Большое спасибо Юлии Фроловой и моей маме Марине Павловской за замечания при подготовке издания, а также моей сестре Ульяне за перепечатку рукописи.


Дмитрий Иванов,

правнук Натальи Александровны Миротворской


Краткие биографические сведения о членах семьи


Миротворские

Родители:

Александр Митрофанович Миротворский. По одной из версий, происходил из семьи священника (дьяка), по другой — из семьи рязанских крепостных некоего графа, который, заметив у певшего в хоре мальчика хороший голос, направил его учиться в семинарию. Так Александр стал священником. В год рождения Натальи служил в Воскресенской церкви села Пустотино Ряжского уезда Рязанской губернии, затем служил в Ряжске. С 1909 года — священник Богоявленской церкви, преподаватель Закона Божьего в гимназии в Скопине (в той же гимназии училась Наталья). Был известен жестким характером. После революции стал бухгалтером, жил в Туле с дочерьми Александрой и Марией. Умер в 1930 году, похоронен в Туле.

Мария Васильевна Миротворская. Дочь священника. Вышла замуж за А.М. Миротворского в 1889 году. Домохозяйка, занималась воспитанием детей. Умерла от «испанки» (форма гриппа) в Скопине в ноябре 1918 года.


Дети (по старшинству):

Александра (Саша, Саня). Врач-невропатолог. В 1914 году окончила медицинский институт, жила в Туле.

Мария (Маня). Педагог, жила в Туле.

Анастасия (Настя). Переехала в Новосибирск, вышла там замуж.

Наталья (21(09).08.1897 – 17.01.1922). Училась в низшей школе в г. Ряжске (1905–1909), в гимназии в г. Скопине (1909–1916), на Голицынских высших женских сельскохозяйственных курсах (1916–1919), на Высших курсах по луговодству (1919–1920). В 24 года умерла после родов.

Елизавета (Лиза). Врач-невропатолог, жила в Курске. Кандидат медицинских наук, заслуженный врач РСФСР.

Сергей. Инженер-электрик, жил в Москве.

Полина. Учитель русского языка и литературы, жила в Москве.


Умерли в детстве:

Николай — от скарлатины в 1916 году в возрасте 11 лет.

Екатерина — от скарлатины в 1916 году в возрасте 10 лет.

Владимир — в ноябре 1918 года от «испанки».


Шмырёвы

Валериан Иванович Шмырёв (29(17).04.1884 – 13.01.1966). Родился в Вологде, из мещан. Биолог, луговод. В 1911 году окончил физ.-мат. факультет Санкт-Петербургского университета (группа агрономии). Работал в Государственном луговом институте им. Вильямса, Наркомземе РСФСР, был ученым секретарем Р.В. Вильямса.

Евдокия Георгиевна Шмырёва (Смирнова). (13(11).02.1883 – 20.03.1929). Работала портнихой в Санкт-Петербурге. Вышла замуж за В.И. Шмырёва в 1911 году.

Татьяна Валериановна Шмырёва (08.01.1922 – 19.03.2002). Дочь Натальи и Валериана. Родилась в поселке Качалкино Московской области. С 1933 года жила в Москве. Училась в Тимирязевской сельскохозяйственной академии. Микробиолог, кандидат биологических наук (1953).


Первая тетрадь


1914 год

Дата <нрзб>, Скопин (1)

Сейчас Маня читала свой дневник. Она хотела его сжечь. «Нет, нет, не могу его уничтожить. Сколько воспоминаний: про смерть Ольги Димитриевны, так поэтично описано путешествие в Тихонову пустынь, нет, никогда не сожгу», — говорит горячо Маня.

Сколько встречаешь в жизни хорошего, плохого, и можно все это описать. Опять буду писать, ведь это имеет и нравственное значение: я, обдумывая свои поступки, конечно, буду стараться не делать плохих. Хоть с дневником отведешь душу, побеседуешь. Ведь я не очень откровенна с кем бы то ни было. А все сосредоточивать в себе не могу, иногда хочется с кем-нибудь поговорить. Пожалуй, наскажешь глупое, а дневник никому не скажет, он молчит. А чтобы не попадался на глаза, надо подальше прятать. Да, я теперь буду осторожна и постараюсь сделать так, чтобы папа и не знал. Тяжело думать о сожженном дневнике. Было там много глупостей, но было много и дорогих для меня воспоминаний. Я сожгла свой дневник, а как часто вспоминаю о нем, отдельные эпизоды из моей жизни. Был вечер, мы поужинали, я сидела, писала дневник, папа ходил из угла в угол.

— Что пишешь? — спрашивает папа.

— Дневник, — отвечаю я.

— Покажи мне.

— Если все будут смотреть, тогда зачем же и писать, я тогда сожгу его и больше ничего, и так нечестно, — гневно говорю я.

— Говорят тебе, дай, мне нужно знать, что ты пишешь.

— Нельзя.

Я вижу, что должна отдать. Я испугалась. Я как раз писала о своем взгляде на мужчин вообще. Было написано много глупостей. «Боже, сейчас прочтет, и что тогда будет, ведь он все равно не поймет, что я хотела здесь сказать», — пронеслось у меня в голове. Но я знала: чем сильней я буду сопротивляться, тем хуже. Он будет читать больше, а я совершенно не хочу, чтобы знали мои сокровенные мысли. Скрепя сердце и положившись на волю Божию, я отдала. Он прочел мало, только несколько слов, и вернул. После этого я решила сжечь то, что писала полтора года. На следующий день после обеда я взяла ведро, спички и в сарае в ведре сожгла листки дневника.

Так после Рождества был торжественно сожжен мой дневник и вместе с ним воспоминания и мечтания этих лет. Теперь я пишу новый, но стану писать аккуратно, лишнее буду держать про себя. Ах, как бы я, кажется, могла много написать. Ничего особенного за это время не случилось, но сколько пережито, сколько перечувствовано и близко принято к сердцу.

21 апреля 1914 года, Скопин

Как ужасно не хочется учить немецкий синтаксис! Еще надо готовиться по русскому, много читать, а учиться неохота. Успею, выучу, а теперь лучше поговорю с дневником. Вот что произошло сегодня на немецком. Ученица переводила статью, я подсказала, да громко, одно слово. «Кто подсказал?» — спрашивает Ксения Димитриевна. Все молчат, молчу и я. «Наташа, скажи, скажи, ведь ты подсказала, мы видели», — жужжат кругом девочки. На меня находит столбняк, ни слова, сижу как ни в чем не бывало. «Я хочу, чтобы ученица сама созналась, а так как она не сознается, то я теряю всю веру в нее», — говорит рассерженная Ксения Дим. Я понимаю, что Ксения Дим. видала, как я подсказала. Но теперь признаваться поздно, далеко заехала. Вопрос этот оставили и стали переводить дальше. И без того начинает грызть раскаянье, а тут еще девочки со всех сторон пристают: «Наташа, почему не сказала, ты должна сказать». Нехорошо как-то стало на душе, неспокойно, да и взгляды девочек упрекают. Ведь бывает такое положение, что хочется не быть здесь, хоть сквозь землю провалиться. Кончился урок, пробил звонок, я встаю и громко говорю:

— Ксения Димитриевна, это я подсказала.

— Знаю.

— Ксения Димитриевна, простите ее, ведь она созналась, — выскочила Надя Соловых.

— Я не прощения прошу, откуда взяли, а просто сознаюсь, что подсказала, и никаких прощений не прошу, — вспыльчиво говорю я.

На этом и кончилось. Как часто бывают такие случаи: сделаешь что-нибудь, в душе сознаешь, что не так, нехорошо, а все-таки упрямишься, а потом зайдешь далеко и сознаться стыдно. Самой себя становится стыдно. А ведь глупая привычка или просто сказать: упрямство. Надо стараться отвыкать. Вообще надо от излишних глупостей отвыкать.

Пишу, сижу одна. Одиннадцать часов ночи. Все спят, папа не пришел еще с собрания, его дожидаюсь. Вон стучится. Пойду подам ужин и лягу спать. До свидания, мой дорогой дневник! Всего тебе хорошего.


4 мая 1914 года, Скопин

Прошло ровно две недели с тех пор, как я писала. Все некогда было, а останется время — идешь в поле пройтись, а то засидишься, с места не двинешься.

Тридцатого апреля была серебряная свадьба мамы и папы. Мы все приготовили подарки и где-то добыли стихотворение «Мама», очень подходящее для нашей хлопотливой, дорогой мамы. Такое торжественное, веселое было поздравление. Все кровати были покрыты наилучшими одеялами, мама достала свое венчальное шелковое голубое одеяло и накрыла им свою кровать. Но этот торжественный день был для меня под конец испорчен. Папа велел мне купить после уроков пирожных и апельсинов. Все купила, принесла сдачи, да пять копеек уронила, и они укатились под сундук. Я искала, отодвинула сундук, все перерыла — как сквозь землю провалились, ничуть нет, а со мной искала мама. Она думает, что я себе взяла эти пять копеек. Мне было так обидно, я весь вечер плакала, слезы текли в три ручья. И так был отравлен весь торжественный день.

Маня зубрит. У нее уже письменные экзамены прошли. О Боже, как она их боялась, сколько было страху, трясения. Особенно боялась математики. Слава Богу, все прошло благополучно. Здорово же они умеют списывать! То, что Маня порассказала, и не напишешь. Хоть директор и ручался, что никто не спишет, да как бы не так, тут сам… да уж и не знаю кто, не усмотрит за ними и не предвидит всех их проделок. У меня часто голова кружится, и вообще плохо чувствую себя в последнее время. Постоянно приходится учить, книг теперь совершенно не читаю.


19 мая 1914 года, Скопин

Опять через две недели взяла в руки перо и хочу поговорить с дневником. Сегодня в пять часов вечера, т.е. через два часа, экзамен по истории. Знаю хорошо, а потому и бояться нечего. Русский письменный уже прошел. Пока не знаю, как написала. Еще два экзамена, по закону Божьему и по естественной истории. Всего-то четыре экзамена. Приходится много работать. В полшестого утра встаю, учусь до девяти вечера, и так каждый день. Голова кругом пошла. Какая-то я стала из-за экзаменов раздражительная, нервная, и эта нервность выражается слезами. Чуть стоит мне расстроиться, я расплачусь и уже не могу ни учить, ни вообще делать что-то. Подумаешь, маленькая, не плакать не… хотела написать «могу», но я не признаю этого слова. Что такое «не могу»? Если захочешь, все сможешь.


26 мая 1914 года, Скопин

По истории получила «пять», по закону Божьему «пять», а по естественной истории экзамен будет завтра.

Сегодня Духов день. Хотели идти на ярмарку, да весь день с утра шел дождь, хотя сейчас и хорошо, да поздно.

Вчера был год со дня смерти нашей милой Ольги Димитриевны Новичковой (учительницы). Как он прошел! Сколько слез, рыданий было, а теперь забыли, и пришло всего пять учениц, хотя были все педагоги. Только Фаворов остался ей верен, такие роскошные цветы поставил ей на могилу — пунцовые пионы с большой шар величиной.

Вот какой случай произошел с моим экзаменационным русским сочинением. Екатерина Ивановна поставила мне «два», но Лариса Петровна настояла на своем, и мне поставили «четыре». Дело дошло и до директора. Мы писали о ночи по балладе Пушкина «Утопленник». Екатерина Ивановна нашла, что у меня написано совершенно не на тему, хотя и вправду, описывая ночь, я немного отклонилась в сторону. Но душка Ларя говорит: «Моя душа чиста, у нее написано на “четыре”, и пусть будет столько, сколько она стоит». Все это папа рассказывал маме (2), а Лиза слыхала и передала нам. А мы будто и не знали, ни гугу…

29 мая 1914 года, Скопин

Прощайте, экзамены! Я свободна! По естественной истории мне «пять», и в аттестат пойдет «пять». У нас экзамены прошли очень хорошо, больше пяти наград будет. У Мани осталось два экзамена, у Насти один. К 1 июня все кончится, тогда все свободны. Меня все величают шестиклассницей.

Чтобы по-русски не разучиться писать сочинения, я буду в тетрадь вносить впечатления, произведенные прочитанным. Стану писать в особой тетрадке, а не здесь. Вчера опять неприятность из-за пропавшего пятачка. Перебрались спать на «летнюю дачу», повытащили сундуки. Папа велел искать пятачок, ведь я искала, не нашла, куда он делся? Не знаю. «Что же вы думаете, мне нужен пятачок, а если бы взяла — сказала», — обидчиво говорю я. Как обидно, горько! Не верят. Что же делать, надо покориться, важно сознание своей невинности. Теперь не буду ни за какими покупками ходить никогда.

Вчера ходили в кустики. Столько цветов! Набрали первых васильков, притащили ветвей, цветов, травы; ветви для веника маме, травы для обкладывания цветов. Только погода стоит холодная, ветреная, особенно вечером, так что на обратном пути здорово нам досталось.


2 июня 1914 года, Скопин

У Мани экзамены кончились. Получила она серебряную медаль, в 8 классе учиться не будет, пойдет на курсы, на какие, не знаю. Нынешний год в 7 классе получили 15 медалей. Это выдающийся случай — обычно больше 7-8 не бывает.

Вчера ходили молиться Богу в Дмитриев монастырь (3). Вышли из города в пять утра, в монастырь попали к поздней обедне. Один монах все за нами бегал, прямо грех один. «Ох, искушение!» — вспомнились мне любимые слова Василия Борисовича у Мельникова (4). Игумен такой добрый, радушный, подарил нам книжки, жития святых и так приветливо с нами разговаривал, что очаровал нас. А монах тот все за нами, стали уходить, а он скуфьей (5) машет.

Часа три оставались в ближнем лесу. Как хорошо в лесу в самую жару. Чувствуешь, что сверху печет невозможно, а здесь так прохладно. Разлеглись все на пальто, подложили под голову листьев, некоторые задремали, а другие мирно разговаривают. Не ушла бы никогда отсюда. Домой пришли в полдевятого вечера. Поужинали да спать.




следующая страница >>