bigpo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 11 12



11-12
2011


Содержание


ТЕАТР ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Алексей ГЕРАСИМОВ. Из записок заядлого театрала

Ирина Крайнова. Театральная площадь

Пьесы

Михаил КАРИШНЕВ-ЛУБОЦКИЙ. Новые фарисеи

Алексей ГОЛЯКОВ. Уроки Ангелины

ИНТЕРВЬЮ

Мастера заслуживают и покоя, и света

ПОЭТОГРАД

Михаил МУЛЛИН. Подношение театру

ДЕСЯТАЯ ПЛАНЕТА

Валерий КРЕМЕР. Роль

^ НА ВОЛНЕ ПАМЯТИ

Ольга СОЛОВЬЁВА. Мои студенты

Инга МЫСОВСКАЯ. Мой театр, далёкий и близкий

ОЧЕРК

Ирина КРАЙНОВА. Пятьдесят характеров Владимира Назарова

Актёр божией милостью

ПОЭТОГРАД

Владимир НАЗАРОВ. Я часто вспоминаю старый двор...

РЕЦЕНЗИИ

Валерий КРЕМЕР. Соблазн предательства,

или Как кошки оказались человечнее людей

Владимир АВИЛОВ. Дети войны

^ ВОЛЖСКИЙ АРХИВ

Татьяна ЛИСИНА. «Наполним музыкой сердца!»

интервью

Человек, который живёт по календарю Вечного Времени

ЧИТАТЕЛЯМ


С тем, что Саратов был крупнейшим культурным центром Российской Федерации в ХХ веке, наверное, никто не станет спорить. К счастью, он и сейчас является таковым, хотя заметный общий упадок культуры в современной России не обошёл стороной и его. Но зададимся на минуту вопросом: а кто держит пальму первенства в сфере культуры Саратова? Художники? Писатели? Архитекторы? Музыканты? Артисты и режиссёры? Музейные работники? Кто позволяет нам делать гордое заявление: «Саратов – крупнейший культурный центр России»? Разумеется, все деятели культуры и искусства вносят свою посильную лепту в общее дело. Но пальма первенства, на наш взгляд, принадлежит всё-таки театрам – как драматическим, так и музыкальным. Театр имени Ивана Слонова, ТЮЗ имени Юрия Киселёва, оперный театр имени Николая Чернышевского, консерватория имени Леонида Собинова, филармония имени Альфреда Шнитке, театр кукол «Теремок», театр оперетты, городские драматические театры, цирк имени братьев Никитиных… А сколько некрупных, но очень талантливых коллективов существует в Саратове в данное время? Теат­ры живут, они постоянно в движении: кто-то находится на подъёме, кто-то стал терять творческую энергию, кто-то явно стоит на распутье – то ли погнаться за коварной театральной модой, изменчивой и непостоянной, то ли начать искать свой путь, не отказываясь от традиций русского реалистического театра.

Редакция журнала «Волга–ХХI век» пришла к выводу, что давно назрела необходимость хотя бы раз в два года посвящать полностью один из номеров саратовским театрам и театральным деятелям. Мемуары выдающихся актёров и режиссёров, воспоминания их современников, театральные фотодокументы должны стать достоянием читателей, живущих в ХХI веке, а не храниться только в архивах. В журнале найдётся место и для материалов о дне сегодняшнем саратовских театров, и для интервью с деятелями искусства, и для драматических литературных произведений авторов-земляков.


Редакция журнала «Волга–ХХI век»


^ ТЕАТР ВЧЕРА И СЕГОДНЯ


Алексей ГЕРАСИМОВ


Алексей Николаевич Герасимов родился в 1937 году в Саратове в семье потомственных медицинских работников. Заслуженный врач России, невролог. Наряду с медициной через всю жизнь пронёс увлечение искусством.


^ Из записок
заядлого театрала


Жизнь подарила мне счастье видеть многих замечательных людей ИСКУССТВА, а с некоторыми – общаться и даже дружить. Бег времени неумолим, многих уже нет с нами, но они живут в моей душе. Мне захотелось «открыть кладовую памяти» и попытаться рассказать о тех, кого помню и люблю, кто оказал на меня особое влияние. Но я не профессионал, не искусствовед, я просто зритель, безгранично любящий театр, музыку. Так что не судите строго: писал искренне, от души.

В первый класс школы № 19 города Саратова к моей первой учительнице Антонине Ильиничне Пономарёвой я пришёл 1 сентября 1945 года. Почти сразу оказался за одной партой и так просидел все 10 школьных лет с Никитой Каменоградским, который стал самым дорогим и близким другом на всю жизнь. Ему и его семье посвящаю первый мой рассказ.

^ СВЕТ ТЕПЛА И ДОБРОТЫ

«В ВАШЕМ ДОМЕ, КАК СНЫ ЗОЛОТЫЕ,
МОИ ДЕТСКИЕ ГОДЫ ТЕКЛИ...»

Родители Никиты – Евгений Павлович и Вера Александровна Каменоградские – коренные петербуржцы. В Саратове семья Каменоградских оказалась в военном 1943 году: Калининский детский театр был эвакуирован в наш город. Я ещё не был знаком с ними, когда прямо в помещении ТЮЗа жили они вместе с семьёй Юрия Петровича Киселёва и другими деятелями этого театра. А вот первую комнату Каменоградских, на улице Сакко и Ванцетти, помню. Дом был старый, комната тёмная и холодная, почти полуподвал. Спасала большущая, как мне тогда почему-то казалось, медвежья шкура, на которой тепло было играть Никите и мне. В действительности это был овчиный «архалук» (шутливое название Евгения Павловича). Ника привёз с собой несколько самых любимых игрушек: двух матерчатых кошек, резинового льва и зайчика в красных штанишках. Про этого Зайца Красноштанского (так он звучно звался) Евгений Павлович придумывал бесконечные увлекательные истории, в которых участвовали обе немного трусливые кошки и лев по кличке Недоверчивый, так как он вечно сомневался во всём. Позднее эта сказка Евгения Павловича под названием «Приключения Зайца Красноштанского» шла в моём домашнем кукольном театре. Как жаль, что я не записал хотя бы один из бесконечных вариантов этой удивительной сказки дорогого Евгения Павловича. Да и сам её знаменитый герой, который перешёл по наследству к моей дочке Леночке, куда-то исчез бесследно.

Первое время дядя Женя и тётя Вера были для меня просто очень добрые Никитины папа и мама, полюбившие меня как своего второго сына (со временем редкий день проходил, чтобы я не был у них). Ну а потом я узнал, что Евгений Павлович – композитор, дирижёр и заведующий музыкальной частью ТЮЗа, а Вера Александровна – хормейстер театра и вокальный педагог. Вне дома Никиты увидел я Евгения Павловича в оркестровой яме, за дирижёрским пультом, в самом конце 1945 года, когда пришёл в ТЮЗ. Моим первым спектаклем была «Сказка о царе Салтане» по А.С. Пушкину. Тогда в ТЮЗе был «живой», очень небольшой по составу оркестр. Евгений Павлович был такой мастер оркестровки, что в исполнении этого камерного оркестра сказочная музыка Н.А. Римского-Корсакова звучала дивно. Не только благодаря актёрам, декорациям, но и волшебно звучащей музыке я полюбил белку, богатырей, царевну Лебедь и даже летящего шмеля. Вот с того-то незабвенного дня я окончательно «заболел» театром и на всю жизнь полюбил классическую музыку (последнее произошло не в музыкальном, а в драматическом театре – ТЮЗе – благодаря Евгению Павловичу).

Через несколько лет семья Каменоградских переехала жить на Цыганскую улицу (ныне Кутякова), дом 56, квартира 4. Сколько же лет я ежедневно ходил от улицы Советской, где я жил, по Вольской, мимо родного ТЮЗа, до их дома! Помимо них в коммунальной квартире жили ещё три семьи. Комната Каменоградских на втором этаже была светлой и больше прежней, но холодной, так как располагалась над аркой дома. Зато как же тепло, уютно, весело и интересно шла жизнь в этой удивительной семье! Евгений Павлович и Вера Александровна были на первый взгляд совершенно разные люди («лёд и пламень»). Вера Александровна – удивительно энергичная, активная, неугомонная, кипучая и взрывная натура, а Евгений Павлович – мягкий, тактичный, выдержанный человек с удивительной мудростью, юмором и спокойствием. А вот доброта и деятельная любовь в равной мере были присущи им обоим. Они дополняли один другого, преданно и нежно заботились, берегли, любили друг друга и, конечно, своего Никиту. Более прекрасной, светлой, гармоничной семьи я не видел в жизни. Ко мне они относились как ко второму своему сыну. Но, я думаю, каждый, кто общался с ними, ощутил на себе их тепло, доброту, стремление помочь, сделать что-то хорошее, радостное, их внимание и чуткость. Мне думается, что Евгений Павлович знал всё, был поистине энциклопедически образован, но оставался при этом скромнейшим человеком, никогда не кичился своими знаниями, эрудицией. Наоборот, получалось так, что его собеседник чувствовал себя на равных – так просто, естественно и увлекательно вёл разговор Евгений Павлович.

Вот он берёт с полки приключенческий французский роман, вслух читает его нам с Никитой, чтобы мы ощутили красоту французского языка, тут же свободно переводит без всякого словаря, увлекая нас французской литературой. Он очень любил Дюма, Бальзака, Золя, а особенно – Мопассана. Видя, что мы загорелись, начинает учить нас французскому (но, увы, нас с Никитой хватает ненадолго – ох уж эта наша лень!). Французским языком Евгений Павлович владел в совершенстве, неплохо знал немецкий. Английским, как он говорил, владел слабо, но этих «слабых» знаний его вполне хватало, чтобы помогать Никите и мне, когда мы стали изучать этот язык у нашей дорогой Раисы Семёновны Липкиной (она и сейчас помнит нас всех и интересуется судьбой каждого). А в медицинском институте я начинаю пыхтеть над необходимой врачу латынью. И опять приходит мне на помощь Евгений Павлович, который знал основы латыни и греческого.

В детстве Никиту влекли мужественная романтика Джека Лондона и особенно море, корабли. Евгений Павлович великолепно знал историю мореплавания, типы кораблей, имена мореплавателей, знаменитых капитанов и адмиралов флота. Невольно с восхищением думаешь о том, какие знания давала классическая старая гимназия (и, конечно, два вуза, которые окончил Е.П. Каменоградский). Помогал он, когда возникали затруднения с мифами, путаница в исторических событиях и датах, трудности с точными науками; удивлялся скудностью моих географических познаний или слегка подтрунивал, когда я не мог усвоить, какими земными богатствами славится та или иная страна. Тут же вспоминал гимназические шутки. Один ученик успел к экзамену подготовить вопрос о климатических особенностях Италии, а в билете оказалась Испания, но он не растерялся и уверенным громким голосом начал: «Прежде чем остановиться на климате Испании, необходимо вспомнить о климате Италии». И затараторил, как ни в чём не бывало. Или другая, уже преподавательская, шутка, обращённая к нерадивому ученику: «Два балла, сядем и успокоимся», – так учитель реагировал на рёв ученика.

Евгений Павлович видел, что я мало знаком с творчеством Н.С. Лескова. Что же делал Евгений Павлович? Он тут же брал с книжной полки кирпично-красный том из собрания сочинений писателя и начинал с артистическим блеском читать с листа – так он чувствовал язык. Юмор автора, все персонажи представали как живые. Когда он читал «Дух госпожи Жонлис» или «Излишнюю материнскую нежность», хохот стоял гомерический. Он закрывал том и давал мне его почитать. Дело кончилось тем, что «Излишняя материнская нежность» на долгие годы вошла в мой самодеятельный чтецкий репертуар в память о дорогом Евгении Павловиче.

Евгений Павлович и Вера Александровна хорошо знали, понимали и любили живопись и пытались привить эту любовь и мне. Постоянно их дом пополнялся художественными альбомами. Многие годы они были дружны с директором музея имени Радищева Валентиной Фёдоровной Завьяловой, а в начале 60-х годов очень сблизились с выдающимся художником Николаем Михайловичем Гущиным (несколько раз и мне посчастливилось общаться с ним в доме Каменоградских). Любил он быть в их доме без чужих. Каменоградские с нетерпением ждали его визита. И Николай Михайлович, жизнь которого была очень трудной в те годы, приходил с удовольствием. Тут он отдыхал и отогревался душой. Говорил он немного, но всегда интересно. Он так подружился с Каменоградскими, что подарил им несколько дивных своих миниатюр, которые украшали этот светлый дом. Умер Николай Михайлович в сентябре 1965 года (менее чем через год не стало и Евгения Павловича). Но Вера Александровна не забыла друга и после его смерти. Только благодаря её редкой энергии и невероятным усилиям, на могиле «опального» художника с мировым именем был установлен памятник (об этом было написано в опубликованных к 100-летию со дня рождения Н.М. Гущина материалах в №7 журнала «Волга» за 1988 год).

Но я ещё не сказал пока о музыке. В комнате стояло старенькое пианино, за которым Евгений Павлович работал (об этом позже), на стене висел дивный его портрет. Я очень люблю эту фотографию (такая же многие годы была и в ТЮЗе), запечатлевшую свет, доброту и мудрость этого замечательного человека. А на стене его комнаты висели снимки дорогих ему людей – они смотрели на него со скромных, но очень заботливо сделанных стараниями Веры Александровны фотографий. Это те, без кого он не проводил ни дня – его любимые композиторы: Чайковский и Рахманинов, Глинка, Римский-Корсаков, Мусоргский, Даргомыжский и Бородин, Танеев, Лядов и Скрябин. А из зарубежных – Моцарт, Бетховен, Бах, Шопен, Лист, Вагнер, Сен-Санс, Верди, Гуно... Евгений Павлович часто что-нибудь интересное рассказывал об их жизни и творчестве. Иногда это были даже увлекательные микролекции (например, сравнение симфонической музыки его любимых Чайковского и Рахманинова). Какой же я был дурак и растяпа, что не записывал содержание этих бесед!

Зная, что у меня постепенно формируется домашняя фонотека (в основном записи вокалистов), Евгений Павлович понемногу, осторожно стал прививать мне вкус к симфонической и инструментальной музыке, которую он особенно любил. Тогда ещё было много обычных («на 78 оборотов») пластинок. Мы слушали в записи оркестра под управлением Н.С. Голованова «Шехерезаду» Н.А. Римского-Корсакова, концерт А.Н. Скрябина в исполнении С. Фейнберга и многое другое. Часть этих дисков была потом подарена мне, я их бережно храню. Евгений Павлович и Вера Александровна подарили мне очень много книг по искусству, с трогательными или юмористическими надписями. Приведу пока только одну, сделанную на изданной на немецком языке книге о зарубежном киноискусстве, с прекрасными фотографиями мастеров экрана:


^ Эта книга на немецком,

Но усильем молодецким

Можно всё ж её понять,

Что к чему в ней разобрать.

Театрала преполезно

Вводит в курс кино – железно!

Превосходные актёры

И совсем немного вздора

Из китайского кино.

(Пропади совсем оно!)

И Жерары, и Филиппы,

И Габены, кинотипы,

Очень много красоты

И немного наготы.

Тоже эти королевы

И простые дуры-девы!

Их сплошной калейдоскоп...

Но стихов довольно! Стоп!

Милому Лёше

г. Саратов, в дни XXIII съезда

5.IV.66 г., от Е. Каменоградского


Музыковед Наталья Сергеевна Аршинова вспоминает, как Евгений Павлович присылал ей (очень часто и дарил) ноты и книги по музыкальному искусству и как это помогло ей в её профессиональном становлении.

Конечно, я тоже старался сделать что-то приятное Евгению Павловичу и Вере Александровне. Помню их восторг, когда впервые услышали они исполнение несравненной Ренатой Тебальди арий из опер Д. Пуччини. Я подарил им эту маленькую, впервые вышедшую у нас пластинку, которую приобрёл в Москве.

И, конечно, непосредственно в концертных залах приобщали меня Каменоградские к серьёзной музыке. Особенно если исполнялось очень интересное произведение или приезжал какой-нибудь замечательный гастролёр. До сих пор вспоминаю, с каким артистизмом и юмором изображал Евгений Павлович бегущих с инструментами под мышкой музыкантов на назначенную чуть ли не на 7 утра репетицию удивительного дирижёра Кирилла Петровича Кондрашина, творчество которого он очень ценил. Вера Александровна и после смерти мужа часто бывала в консерватории или филармонии, причём можно было поучиться даже тому, как она сидела и слушала музыку на этих концертах, как весь вечер прямо «держала спину», хотя ей было тогда уже немало лет (об этом как-то вспоминал артист филармонии Алексей Андреевич Киреев).

Я уже начал говорить о комнате, в которой жила семья Каменоградских. Продолжу этот рассказ. Сразу за дверью, направо, стояла круглая газовая печка, которую зимой нужно было часто топить, чтобы поддерживать необходимое для нормальной жизни тепло. Дальше, за занавеской, – кровать Веры Александровны и Евгения Павловича (Никита спал на раскладушке). Когда я ночевал в их доме, то примерно с половины шестого утра уже слышал нарастающее скрежетание трамвая, который всё приближался и приближался, наконец проносился со страшным рёвом и грохотом, а затем этот скрежет о трамвайные пути постепенно удалялся, но через какое-то время возникал снова. Так весь день. Но в дневные часы всё-таки шум этот не так мешал работать Евгению Павловичу.

К изголовью кровати был приставлен задней стенкой маленький буфетик с посудой, напротив располагался холодильник. Он стоял у стены с окном на улицу. Рядом с холодильником, возле окна, был письменный стол. Затем мой «заветный» стул, который был втиснут между тумбой стола и расположенным уже вдоль третьей стены книжным шкафом, за которым располагалось высокое старинное зеркало, далее – уже упомянутое пианино. А в углу стоял платяной шкаф, прислонённый к четвёртой стене слева от входной двери. Комната была не очень большая, но высокая, поэтому со временем на шифоньер был водружён сундук для зимней (или летней) одежды, а над книжным шкафом появились такой же высоты верхние ярусы полок для книг. Так мудро Вера Александровна разрешала «территориальные» сложности. В центре комнаты располагался круглый раздвижной стол, за которым каким-то фантастическим образом размещались порой до 20 человек. Кто тут только не бывал! Чаще других из представителей старшего поколения приходили полная, колоритная, замечательная актриса ТЮЗа Зинаида Александровна Чернова и её муж – высокий и худой как палка актёр – милейший Григорий Сергеевич Дыбов; степенный, неторопливо говорящий с сочным, чуть-чуть тяжеловатым юмором, ведущий мастер этого же театра Василий Петрович Ермолаев с супругой Ксаной (как её все называли), добродушной, но немного несобранной, порой перескакивающей в разговоре с одного на другое.


Я уже упоминал умную, знающую Валентину Фёдоровну Завьялову, возглавлявшую многие годы наш Художественный музей имени А.Н. Радищева. А особенно много бывало весёлой, шумной молодёжи ТЮЗа или слегка застенчивых учениц Веры Александровны из дошкольного педучилища. Поистине завсегдатаями в этом доме была молодая чета актёров ТЮЗа – Саша и Лида Гусевы, немного позже – и Лёша Киреев.

Несколько слов об очень талантливом Саше Гусеве, который потерял зрение совсем в молодом возрасте, сумел освоить совершенно новую для него профессию массажиста. Сколько же доброго сделала для его семьи дорогая Вера Александровна. Увы, Саши уже нет с нами, но Лида никогда не забывает заботу, доброту, внимание Веры Александровны и Евгения Павловича.

Несколько слов об атмосфере вечеров. Жизнь тогда была довольно бедная, угощения были скромные, веселящих напитков тоже не было (по большим праздникам – виноградное вино). Главным всегда было общение хороших, добрых людей, шутки, смех, розыгрыши... Душой общества был Евгений Павлович, с неистощимым запасом интересных рассказов, юмористических историй, острот и т. п. Большие праздничные застолья были всё же не такими уж частыми, зато «на огонёк» тепла этого дома еженедельно кто-нибудь заходил. Тут же на круглом столе появлялись булочки или печенье, что-нибудь сладкое и обязательно очень вкусный чай Веры Александровны, который в шутку называли «кронштадтский». От Евгения Павловича я узнал историю этого названия. Из Петербурга в Кронштадт плыли купцы и всю дорогу пили крепкий чай. Когда же чай начинал светлеть, то становилось ясно, что близок Кронштадт. Но в семье Каменоградских это была шутка («Ну что, «кронштадтского» выпьем?») – фирменный чай Веры Александровны всегда был крепкий и очень вкусный. А главным, конечно, было человеческое общение, желание узнать что-то новое, интересное, согреться душой. Потому-то так и любила приходить сюда молодёжь. Не случайно сказано: «Так хочется немножечко тепла...» Так вот, в этом доме любого заботливо могли выслушать, дать мудрый совет, прийти на помощь, согреть вниманием и теплотой щедрых, добрых сердец.

Общение с семьёй Каменоградских не ограничивалось их домом. Они любили проводить отпуск в Кисловодске, звали и меня с собой. Такая поездка состоялась у меня летом 1960 года. Каменоградские уже отдыхали в Кисловодске. Я прилетел в Минеральные Воды. В вагоне электрички ехал балетмейстер Саратовского театра оперы и балета Валентин Тимофеевич Адашевский – талантливейший актёр и постановщик, чудесный человек. Я набрался смелости, подошёл и представился ему, рассказал, что еду в Кисловодск, к Каменоградским.

Валентин Тимофеевич высоко ценил талант Евгения Павловича. (Они совместно работали над балетом «Песочные часы» Каменоградского, но из-за внезапной смерти Адашевского замысел этот остался незавершённым.) Мы мило беседовали с Валентином Тимофеевичем до Пятигорска, где у него была пересадка, а я поехал дальше.

И вот я впервые в Кисловодске, который полюбил навсегда. Какой чудесный уголок неброской дивной природы! Волшебный воздух пьёшь как живительную влагу, целительный нарзан. Деревья, цветы, красоты горных окрестностей... Не говорю уж о том, что эти места неотделимы от имени М.Ю. Лермонтова.

В летние месяцы в Кисловодске шла интереснейшая музыкальная жизнь. Так, Каменоградские были в восторге от концерта несравненной И.И. Масленниковой (я приехал позже). Мы много ходили на концерты оркестра К.П. Кондрашина. Благодаря волшебной палочке этого дирижёра музыка звучала прекрасно. Особенно покорил меня тогда концерт для скрипки с оркестром Ф. Мендельсона. Именно в это же время шёл американский кинофильм «Рапсодия» с молодой, талантливой и ослепительно красивой Элизабет Тейлор. В кинофильме тоже звучал этот скрипичный концерт Ф. Мендельсона.

Тогда же произошла моя встреча с Жанной Беспаловой. Её родители были соседями семьи Контарь, у которых многие годы останавливались Каменоградские. Жанна училась тогда в Ростовском университете и тоже приехала к родителям на каникулы. Мы познакомились и стали друзьями на всю жизнь (позднее она помогала мне в моих творческих исканиях в самодеятельном искусстве).

Ездили мы на юг и вдвоём с Никитой Каменоградским. Вера Александровна обладала многими талантами, в том числе была и «великим дипломатом». Дело было так. Она пришла к моему папе и начала разговор: «Дорогой Николай Васильевич, мы с Евгением Павловичем хотим отправить Никиту после успешной сдачи экзаменов на юг (это был колхоз имени Чкалова, между Сочи и Адлером). Как было бы хорошо, если бы вы отпустили и Лёшу с ним». Выяснив, во сколько в денежном выражении обойдётся эта поездка, папа благосклонно сказал: «Ну что же, Вера Александровна, я думаю, наши мальчики заслужили эту поездку». Так, с лёгкой руки Веры Александровны, мы с Никитой побывали на берегу Чёрного моря, посмотрели Сочи, озеро Рица и другие прекрасные места. Попутно скажу, что Евгений Павлович и мой папа очень уважали и ценили друг друга, добрые приятельские отношения были у Каменоградских и с моей мамой. Ну а Вера Александровна буквально благоговейно относилась к папе и его таланту большого хирурга.

Вот так рос, взрослел, становился человеком мальчик Лёша, у которого, к счастью, помимо родительского, был ещё один родной дом дорогих Евгения Павловича и Веры Александровны. Прежде всего, благодаря именно им я полюбил искусство и красоту. Всю жизнь я несу в сердце благодарную память об этих удивительных, так любивших меня людях.

^ ЛЮБИМЫЙ ТЕАТР ДЕТСТВА И ЮНОСТИ –
ТЮЗ Ю.П. Киселёва
40–60-е годы

ЗАПОЗДАЛОЕ ПРИЗНАНИЕ В ЛЮБВИ

(А.И. Щёголев)


Шел 1945 год. Будучи первоклассником, я пришёл в ТЮЗ и сразу стал заядлым театралом и поклонником искусства этого театра. Первые два моих спектакля ТЮЗа – «Сказка о царе Салтане» А.С. Пушкина и «Три мушкетёра» А. Дюма. На каждом из них меня ждал особый, неожиданный подарок. В «Сказке о царе Салтане» звучала удивительная музыка Н.А. Римского-Корсакова в мастерском переложении её для камерного состава оркестра Е.П. Каменоградским. Так, с того незабвенного дня и на всю жизнь я полюбил классическую музыку. А «Три мушкетёра» подарили мне артиста, который стал театральным кумиром моих детских и юношеских лет. Роль Д’Артаньяна играл незабываемый Александр Иванович Щёголев. Его герой пробудил в моей душе романтические струны.

Природа создала Щёголева для героических ролей. Высокая стройная фигура, выразительное, отражающее внутренний мир, одухотворённое лицо, дивный, сильный, богатый неповторимыми обертонами голос, заразительный темперамент, особая пластика движений и магия сценического обаяния мгновенно приковывали к нему внимание зрителей. А сочетание таланта героя и удивительного дара перевоплощения характерного артиста сделали его выдающимся мастером сцены, которому были подвластны все жанры драматического театра. Самые разноплановые образы создавал на сцене ТЮЗа Александр Иванович: Радищев и директор департамента полиции Дурново, «парень из нашего города» – Сергей Луконин, и Лазарь Подхалюзин из комедии А.Н. Островского «Свои люди – сочтёмся», лётчик Николай Гастелло и почтмейстер Шпекин из «Ревизора» Н.В. Гоголя, Валько в «Молодой гвардии» и Купец в «Аленьком цветочке», Стародум в «Недоросле» и Вершинин в «Трёх сёстрах», дядя Яков в «Алёше Пешкове» и Любим Торцов в комедии «Бедность не порок» А.Н. Островского... Роли героические и драматические, комедийные и трагедийные. За исключением «Беспокойной старости», где Щёголев удивительно играл профессора Полежаева (Е.П. Каменоградский говорил мне, что Щёголев превзошёл в этой роли самого Н.К. Черкасова) – меня просто по возрасту не пропустили на этот спектакль, – я видел все сценические создания Александра Ивановича, причём многие по несколько раз.

В памяти запечатлелись многие его работы, но не могу не рассказать о тех, которые особенно «задели за живое». Одно из пережитых мною потрясений в театре – его кардинал Монтанелли в «Оводе». Как он был благороден, красив, умён в этой роли! До сих пор помню неторопливую пластику движений тела и походку, которые подчёркивали сосредоточенность его на одухотворённой внутренней жизни. Служителей церкви в те годы было принято играть в остро сатирическом ключе. Ничего подобного не было у Щёголева – глаза его Монтанелли были одухотворены верой. Очень выразительны были изумительные костюмы кардинала – малиново-красная или тёмно-лиловая мантии. Просто и естественно общался он с народом на площади и каким отстранённым становился при вынужденном разговоре с шефом жандармов. Поистине высот трагедии достигал Александр Иванович, когда его герой узнавал в Оводе своего сына Артура, когда ради своей веры в бога («Ему я не изменю, ему я буду верен всегда») принуждён был отказаться от сына, а после расстрела Овода осознавал всю глубину этой ужасной жертвы. До сих пор звучит в душе его непередаваемая, неизбывная интонация боли и отчаянья: «Сколько его ни зову – он меня не услышит, сколько его ни молю – к себе он меня не примет...» И тут же всей мощью своего голоса бросал в лицо палачам: «Стервятники, питающиеся мертвечиной...» и, задохнувшись на полуслове, падал на труп Артура. Я очень люблю великого Николая Константиновича Симонова, но Монтанелли –А.И. Щёголев навсегда остался в моей памяти лучшим исполнителем этой роли.

А рядом – бывший студент, а ныне бродяга-пройдоха Кресало из чешской сказки «Волынщик из Стракониц», готовый на любую авантюру. Разве можно забыть фантасмагорию его танца с какими-то цирковыми трюками, которые он лихо проделывал под музыку Е.П. Каменоградского! Его учитель Кораблёв из «Двух капитанов» был и педагог, и друг учеников. Или дивный ансамбль А.И. Щёголев (Лопухов) и Л.М. Толмачёва (Вера Павловна) в спектакле «Новые люди» по Н.Г. Чернышевскому. Сколько в них было интеллигентности, теплоты и обаяния!.. А одухотворённый страстный остряк и задира поэт Сирано де Бержерак – этот образ был особенно дорог и близок Александ­ру Ивановичу, он играл его самозабвенно.

Хочу ещё раз вернуться к особой выразительности пластического решения ролей А.И. Щёголевым. Если в «Тристане и Изольде» его Курвенал был спокоен и сосредоточен, наполнен внутренним достоинством, с неторопливой поступью оруженосца, то в «Ромео и Джульетте» его Тибальд был страшен, неистов, коварен, метался как разъярённый зверь. При всей красоте и изящности у его Тибальда были кровожадно-тигриные, бешеные прыжки. Я очень любил эти два спектакля, поставленные Юрием Петровичем Киселёвым глубоко, ярко, мудро и выразительно. Способствовали успеху спектаклей прекрасные декорации Н.А. Архангельского. Особую атмосферу создавали световая гамма и, конечно, изумительная музыка Е.П. Каменоградского, которой буквально были наполнены оба этих спектакля. И ещё об одном хочется сказать: в «Тристане и Изольде» персонажи носили очень выразительные, сверкающие, тяжёлые мечи с красиво инкрустированными рукоятками, которые создавали особое ощущение эпохи рыцарства, а в «Ромео и Джульетте» актёры великолепно владели оружием. Кстати, именно А.И. Щёголев обучал их искусству фехтования. В программке спектакля было особо указано: «бои на кинжалах и рапирах поставлены А.И. Щёголевым». Прекрасное владение искусством шпаги, конечно, очень помогало артисту при создании образов Сирано де Бержерака и Д'Артаньяна.

Александр Иванович был и режиссёром нескольких спектаклей ТЮЗа («Свои люди – сочтёмся» и другие). В 1954 году он стал заслуженным артистом республики. Вскоре он уехал в Норильск, затем на короткое время возвратился назад. Многие годы был ведущим актёром Омского драмтеатра, став народным артистом РСФСР, а потом и СССР. Конечно, я очень переживал, когда он уехал из Саратова, но в 1983 году имел счастье вновь увидеть на сцене любимого А.И. Щёголева во время летних гастролей Омского театра в нашем городе. «Царскую охоту» и «Поверю и пойду» я смотрел в театре, а «Правда хорошо, а счастье лучше» – по телевидению (именно в этих гастрольных спектаклях и был занят Александр Иванович).

Щёголев был мастак на розыгрыши. Об одном таком забавном эпизоде мне рассказал Евгений Павлович Каменоградский. Было это до войны, когда Ю.П. Киселёв, Е.П. Каменоградский, А.И. Щёголев, В.П. Ермолаев работали в ТЮЗе г. Калинина. Однажды Щёголев и Ермолаев засиделись долго в гостях, транспорт уже не ходил, а возвращаться нужно было чуть ли не через весь город. И Щёголев решил сыграть роль мертвецки пьяного человека, так что Василию Петровичу Ермолаеву пришлось тащить его на себе. Жили они недалеко друг от друга. Ермолаев посадил его на крыльце, завернул за угол, но решил вернуться, достучаться, чтобы Щёголева впустили в дом. И что же он увидел: Александр Иванович как ни в чём не бывало отряхивал от пыли брюки. Вообразите себе, что тут началось!

Однажды был я свидетелем того, как разыграли Александра Ивановича. Меня как-то взяли в загородную поездку ТЮЗа на Кумысную поляну. Пора уже было возвращаться, а кто-то спрятал пиджак Щёголева. Он бегал, искал его по кустам, смеясь и чертыхаясь.

В последний раз увидел я дорогого Александра Ивановича на одном из юбилеев ТЮЗа Ю.П. Киселёва, когда он приехал по приглашению театра. Был он уже народным артистом СССР, хотя вёл себя так же просто и скромно, сев в заднем ряду зала. В антракте я почтительно поздоровался с ним, он приветливо ответил, хотя мы не были лично знакомы. Как я жалею, что не решился сказать ему хотя бы малую долю тех слов благодарности за его прекрасное искусство, которые говорю только сейчас, признаваясь – увы запоздало – в моей любви к этому замечательному артисту.

^ АКТЁР МИЛОСТЬЮ БОЖЬЕЙ

(В.Н. Начинкин)


В 1949 году на сцене театра была поставлена «Тайна вечной ночи». Помню лишь, что за окнами батискафа проплывали красочные картины морских глубин, а на сцене шли долгие разговоры, напоминающие научные. Никогда бы не стал вспоминать об этом спектакле, если бы не одно обстоятельство: ведь именно в нём на сцену ТЮЗа вышел в первый раз выдающийся артист, которого очень скоро я горячо полюбил всем моим сердцем театрала и который стал одним из самых любимых моих актёров юности. Думаю, что многие зрители старшего поколения помнят этого удивительного мастера – Василия Никифоровича Начинкина. Родился он в 1896 году в Саратове. Играл на сценах Саратова, Архангельска, Самары, Баку и других городов. А в 1949 году Василий Никифорович и его жена, прекрасная актриса Вера Михайловна Беликова, вернулись в Саратов и сразу же стали ведущими мастерами ТЮЗа Ю.П. Киселёва.

Василий Никифорович был удивительный, характерный актёр, любимец публики тех лет. В памяти всплывают созданные им образы в пьесах А.Н. Островского, поставленных Ю.П. Киселёвым: «Не всё коту масленица», где он очень колоритно играл богатого купца Ахова – жирного, похотливого, наглого кота; «Воспитанница» – там он был старым дворецким Потапычем, в котором сочетались холопство и напыщенная важность. Как Начинкин знал жизнь, быт этих людей, как тонко доносил мысли и язык А.Н. Островского! В этих спектаклях, как и во многих других, Начинкин и Беликова играли вместе: в «Семье» она – Мария Александровна Ульянова, он – старик-шахматист Кузьма Иванович; в «Ревизоре» – унтер-офицерская жена и неподражаемый Бобчинский, в «Трёх сёстрах» – доктор Чебутыкин и старуха Анфиса...

Спектакли ТЮЗа Ю.П. Киселёва всегда славились удивительным актёрским ансамблем мастеров сцены и талантливой молодёжи. И всё же партию «первой скрипки» очень часто играл В.Н. Начинкин. Расскажу хотя бы о некоторых вершинах его искусства. В легендарном спектакле Ю.П. Киселёва «Алёша Пешков» были заняты блистательные актёры С.А. Фомина (Алёша), З.А. Чернова (Бабушка), А.И. Щёголев и В.П. Ермолаев (братья Каширины), А.С. Быстряков (Цыганок) и другие. А старика Каширина играл В.Н. Начинкин. Он был живой Каширин, сошедший со страниц повести М. Горького. Вот слова, сказанные о В.Н. Начинкине Юрием Петровичем Киселёвым: «...Всеми любимый и уважаемый Василий Никифорович Начинкин – актёр милостью божьей, создавший образ деда Каширина. Он не получил никакого образования, успел закончить всего четыре класса, но в театре состоялся как актёр мудрейший и славнейший. Происходил он из старой гвардии, долгое время работал со Слоновым, выступал в очень престижных и известных труппах, мог бы украсить любой из театральных коллективов страны. Нам очень повезло, что силой обстоятельств этот прекрасный мастер оказался на нашей сцене. Я видел различные киноверсии горьковской повести и не побоюсь сказать, что Начинкин играл лучше, хотя в фильмах, разумеется, были задействованы выдающиеся актёры. Но они старались в своей игре подчеркнуть патологические черты персонажа, придать ему экспрессивность, фанатичность, что неизбежно вело к ощущению на­игранности. Зрители же нашего спектакля видели на сцене урождённого деда Каширина, с его горькой мудростью, искалеченной, но незаурядной натурой, с его пороками и силой...»

А рядом с таким земным Кашириным – фантастический образ колдуна Фросина в «Тристане и Изольде». Его винтообразные движения проникали, вкручивались везде, во всё происходящее, вползали в душу каждого. Василий Никифорович потрясал своим колдуном, был страшен.

Никогда не забуду его Труффальдино в «Слуге двух хозяев». К. Гольдони. Юмор, обаяние, ум были в этом слуге –Начинкине. Чего стоила одна его походка – лёгкая, изящная, с неподражаемыми расшаркиваниями. Кстати, в «Тристане и Изольде» и «Слуге двух хозяев» Начинкин удивительно сливался с музыкой Е.П. Каменоградского, очень помогавшей актёру при создании таких разных образов.

А скольких сказочных царей играл он на сцене! Вершина этих ролей – Досифей в «Золотом сердце» по А.С. Пушкину в постановке В.И. Давыдова. Какой это был русский сказочный царь, в котором были намешаны глупость, наивность и доброта в сочетании со злобой и трусостью. Гомерический хохот вызывал танцевальный номер «хоп-топ, ходи той, хоп-топ, и другой» (музыка Е.П. Каменоградского), который уморительно исполняли Василий Никифорович Начинкин (царь Досифей) и Пётр Григорьевич Сорокин (дядька Елизар). Василию Никифоровичу были подвластны и комедия, и лирика, и драма. Дед Каширин был порой смешон, но В.Н. Начинкин достигал в этом образе и трагедийного звучания. В его колдуне Фросине читалась страшная эпоха доносов и клеветы. А «Слуга двух хозяев» – словно искрящееся весельем шампанское! (Кстати, откуда у такого русского актёра Начинкина эта подлинно итальянская лёгкость и изящество?) Этот очень весёлый и озорной спектакль я смотрел много-много раз и отлично помню, как на какие-то мгновения глаза этого слуги вдруг становились такими грустными (я же помню эти глаза!). И сразу виделась за всей этой лёгкостью и весельем очень непростая жизнь этого слуги; образ становился масштабным, глубоким.

Я не был знаком с Василием Никифоровичем, но от Евгения Павловича Каменоградского слышал, что он был простой, скромный, добрый, милейший человек. И эти качества были присущи его сценическим созданиям. Я считаю Василия Никифоровича одним из тех, кто учил меня жизни, создавал мой духовный мир, пробуждал во мне «чувства добрые».

Он жил на сцене, по сути, и умер прямо на сцене: в декаб­ре 1958 года на генеральной репетиции «Заводских ребят» у него развился инфаркт миокарда. Оставаться равнодушным к его героям было невозможно. Очень часто зрители на его спектаклях плакали, и это был смех до слёз или же слёзы очищения и просветления души.

Низкий поклон Вам, дорогой Василий Никифорович, за то, что Вы несли счастье нам, зрителям, своим незабываемым искусством!

ДВА ТАКИх РАЗНЫх МАСТЕРА ТЮЗа Киселёва

(С.А. Фомина, В.П. Бросевич)


На сцене ТЮЗа Киселёва были (и есть, конечно) блистательные актрисы-травести. Вспомним хотя бы яркую, сочную, колоритную Дору Михайловну Курляндскую; задорную, светлую, сильную Валентину Семёновну Немцову; хрустальной чистоты и тонкости Ирину Аркадьевну Вязовову... Но первой среди них была выдающаяся актриса Серафима Алексеевна Фомина. Думаю, что особым даром её, наряду с редкой достоверностью, яркостью, точностью создаваемых образов, были глубина и многоплановость её сценических созданий, умение нести «шлейф роли», показать, что было раньше с её героями и что, возможно, ждёт их впереди. И самое главное – за образами маленьких героев её каким-то вторым, третьим, десятым планом стояла большая личная жизнь актрисы, пережитое ей самой и сокровенно доверенное нам, зрителям. Вспомним хотя бы её Ваню Солнцева – это был «живой» сын полка. Наверное, была абсолютная вера маленькому герою, прошедшему пекло войны, потому что сама Серафима Алексеевна пережила тяготы этого сурового времени.

А её Алёша Пешков! Благодаря жизненной мудрости и богатству внутреннего мира выдающейся актрисы в этом мальчике с пытливым взором, всё моментально схватывающем в свою духовную копилку, угадывался будущий великий писатель. Могла это сделать, наверное, только Серафима Алексеевна. Вот что написал об этом постановщик спектакля Ю.П. Киселёв: «Я считал и продолжаю считать автобиографическую повесть «Детство» лучшим из того, что было написано Горьким. Это вещь предельно искренняя, на её страницах собрано всё пережитое, перечувствованное, переболевшее, но не в документальной форме, а в ярчайших художественных образах. Всё это делает произведение очень сценичным, предрасположенным к театральному воплощению, но особенные трудности возникают из-за того, что повесть написана от первого лица. Если другие образы видятся со стороны, то играть главного героя и одновременно повествователя чрезвычайно сложно. Возникает парадокс, ибо центральная, самая важная роль оказывается при этом не только самой трудной, но и самой неблагодарной. И в том, что образ Алёши Пешкова в спектакле получился достоверным и привлекательным, наполненным живыми соками, – огромная заслуга великолепной актрисы, настоящей травести – Серафимы Алексеевны Фоминой».

Я видел многих её маленьких сценических героев. Помимо уже названных, это Радик Юркин («Молодая гвардия»), Коля Колокольчиков («Тимур и его команда»), Женя Хват («Особое задание»), Анджела Бидл («Снежок»), Саша Бутузов («Я хочу домой»), Егорушка («Бедность не порок» А.Н. Островского), принц Эдуард («Принц и нищий» по М. Твену) и многие другие. Счастье, что в Саратове была такая актриса. Жаль, что С.А. Фомина так рано оставила сцену, ведь она могла играть самые разные взрослые характерные роли.

Несколько таких незабываемых её работ помню очень хорошо. Уникальная первая Кикимора в «Аленьком цветочке» – какие незабываемые интонации, жесты, пробежки, ужимки нашла актриса в образе этого волшебного существа из сказочного тёмного царства! Разве можно забыть хотя бы одно только неповторимое и незабываемое обращение Кикиморы к Лешему – «Лешенька», сразу же подхваченное юными зрителями. Не случайно Ю.П. Киселёв сказал, что Фомина «умела даже маленькие и вроде бы незначительные роли, например, Кикимора в «Аленьком цветочке», превращать в сверкающие бриллианты».

А Мадам Обломок – Евдокия Петровна, экономка купчихи Раскоповой («Юность отцов» Б. Горбатова) – маленькая, сухонькая, суровая хранительница дома, казавшаяся такой неприступной вначале. А потом душа её оттаивала, открывались её доброта, нерастраченная нежность, поистине материнская любовь и забота, которыми она согревала поселившихся у неё молодых людей.

В этом же спектакле, «Юность отцов», роль врача Николая Сергеевича Логинова (отца главной героини Наташи – Н.Д. Шляпниковой) замечательно играл Владислав Петрович Бросевич. В его исполнении это был талантливый, сложный, колючий и очень яркий человек. Созданный В.П. Бросевичем образ так задел меня за живое, что Юра Гвоздев и я самостоятельно подготовили две сцены из «Юности отцов» и не раз играли их в концертном исполнении.

Мне говорили, что после ухода В.П. Бросевича из ТЮЗа жизнь его была трудной и окончилась печально. Но в моём сердце театрала навсегда сохранилась память о звёздных часах этого большого мастера.

В те годы я вновь и вновь стремился попасть на спектакли с участием Владислава Петровича, насладиться его такими разными сценическими созданиями. Его удивительный, сочный, могучий, добрый и умный Тыбурций Драб в «Детях подземелья» Г. Короленко задевал самые сокровенные струны сердца.

Никогда не забуду одну из лучших ролей Владислава Петровича – генерала Бергойна в «Ученике дьявола» Б. Шоу. Сразу же обращала на себя внимание походка этого генерала: особая армейская выправка сочеталась с элементами какого-то пританцовывания, что создавало особый шик, передавало лоск этого аристократа до кончика пальцев. Его Бергойну был присущ истинно английский тонкий юмор – только большой мастер сцены мог так передавать национальный колорит своего героя. Английская армия терпит поражение в Бурской войне и отступает. «Боже мой, что скажет история!» – восклицал полковник (П.Г. Сорокин). А генерал Бергойн (В.П. Бросевич) с неподражаемой саркастической интонацией парировал: «История?! История, как всегда, солжёт». Это удивительное создание Владислава Петровича (да и не только это) было на уровне замечательных сценических образов выдающихся мастеров МХАТа того времени (кстати, в те же годы «Ученик дьявола» Б. Шоу шёл и в Художественном театре).

В «Униженных и оскорблённых» Ф.М. Достоевского князя Волковского изумительно и очень по-разному играли Павел Дмитриевич Ткачёв и Владислав Петрович Бросевич. Спектакль замечательно, глубоко, страстно поставил Ю.П. Киселёв. Дивную музыку, создававшую удивительную атмосферу холодного Петербурга Ф.М. Достоевского, написал Е.П. Каменоградский. Из тумана петербургской ночи выплывала зловещая фигура Волковского, в чёрном фраке и цилиндре. Ткачёв был достоверен, колоритен в этой роли, удавался ему кураж князя в пьяном угаре, был он очень земной. А у Бросевича создавалась какая-то дьяволиада, идущая, как мне казалось, от Достоевского к Булгакову. Было прямо-таки жутковато, когда он играл князя.

Не могу не сказать несколько слов о голосе Владислава Петровича – бархатном, богатом какими-то только ему присущими обер­тонами, удивительно музыкальном – как сливалась речь дровосека – В.П. Бросевича с музыкой Е.П. Каменоградского в «Звёздном мальчике» по О. Уайльду. Более 30 лет минуло, а зажжённая в моей душе С.А. Фоминой и В.П. Бросевичем искра доброты, света, красоты и радости не гаснет.

^ ЧАРОДЕЙ СКАЗКИ

(В.И. Давыдов)


ТЮЗ Ю.П. Киселёва возник в результате слияния эвакуированного в 1943 году в Саратов Калининского театра, руководимого Юрием Петровичем, и Днепропетровского ТЮЗа, лидером которого был В.И. Давыдов. Так в Саратове оказался замечательный актёр и режиссёр Вадим Иванович Давыдов. Его творчество – яркая страница истории ТЮЗа Киселёва 40–60-х годов.

Впервые увидел я на сцене Вадима Ивановича в роли Павки Корчагина в спектакле «Как закалялась сталь». В дальнейшем я, конечно, видел кинофильм и телесериал, созданные по этому роману Н. Островского. Главные роли играли прекрасные актёры, но для меня этот образ связан с Вадимом Ивановичем. Павку В.И. Давыдова отличал не только героизм, но и задор, и озорство. Но особенно сильное впечатление производил он в финальной сцене при минимуме выразительных средств: неподвижный, прикованный к креслу, слепой, но не сломленный ударами судьбы, с горящим сердцем и удивительной силой воли человек.

Вадим Иванович играл много ролей, требующих яркого драматического таланта. Как не вспомнить его Овода в замечательном спектакле Ю.П. Киселёва 1948 года. О выдающемся исполнителе роли кардинала Монтанелли – А.И. Щёголеве я уже рассказал. Джемму в этой постановке очень интересно играли Л.К. Колесникова и Г.М. Хлебникова. Несколько слов о Лидии Кузьминичне Колесниковой. Играла она ещё до войны в нашем детском театре, потом пришла в ТЮЗ Киселёва и создала много интересных образов. Мои первые спектакли с участием Лидии Кузьминичны – «Три мушкетёра» (госпожа Бонасье) и «Сказка о царе Салтане» (царица Мелитриса). В «Молодой гвардии» она играла мать Олега Кошевого, Елену Николаевну, в «Тристане и Изольде» – служанку Брангену, в «Ромео и Джульетте» – леди Капулетти, и множество других самых разнообразных ролей. Я был знаком с Лидией Кузьминичной, довелось мне и лечить её в последние годы жизни.

Но вернёмся к Вадиму Ивановичу Давыдову. В «Оводе» он играл заглавную роль. Его Артур был строен, с прекрасными манерами, на красивом лице живо отражались чувства. А его голос разве можно забыть?! Очень яркой была драматическая сцена первого пережитого юношей жизненного потрясения. Но особенно хорош был его Овод в заключительных сценах – в казематах тюрьмы: обезображенный, больной, но с непокорённой волей.

Вспоминаю его красивого благородного рыцаря Тристана («Тристан и Изольда»). В этой роли дублёров у Вадима Ивановича не было, а Изольду играли две прекрасные актрисы: на генеральной репетиции (я смотрел спектакль из оркестровой ямы) я видел дивную Л.Е. Шапошникову, а позднее – Г.М. Хлебникову. Я очень любил этот замечательный спектакль.

Вадиму Ивановичу отлично удавались и тонкие психологические образы: Тузенбах в «Трёх сёстрах», Кирсанов в «Новых людях». А какой он был великолепный Меркуцио в «Ромео и Джульетте» – лёгкий, ироничный острослов и дуэлянт. Все эти прекрасные спектакли поставил Юрий Петрович Киселёв. Но Вадим Иванович и сам был режиссёром с большой буквы. Вспомним хотя бы некоторые его постановки: «Особое задание» С. Михалкова, «Хижина дяди Тома» по Бичер-Стоу, «Её друзья» и «В добрый час» В. Розова, «Ученик дьявола» Б. Шоу, «Ворон» К. Гоцци и другие. Особо хочу вспомнить «Гамлета» В. Шекспира с очень ярким составом исполнителей: А.С. Быстряков (Гамлет), В.П. Бросевич (Король), Г.М. Хлебникова (Гертруда), А.Г. Балаев и П.Д. Ткачёв (Полоний) и другие. Успеху спектакля способствовала и замечательная музыка Е.П. Каменоградского. Режиссёр поставил перед композитором очень жёсткие требования: каждый музыкальный фрагмент (вступление, королевский марш, похороны Офелии, смерть Гамлета, трубы Фортинбраса и т.д.) должен звучать не более 1-2 минут и быть очень ярким, что требовало от композитора предельной выразительности. Евгений Павлович справился с этой задачей блестяще.


Но особый его дар проявился в жанре сказок. Сколько же он поставил их на сцене ТЮЗа Киселёва, какие они были разные, но неизменно завораживающие, прекрасные, сколько в них было волшебной выдумки чародея сказки – В.И. Давыдова! В памяти сразу оживают его «Сказка о царе Салтане», «Жак-простак и Синяя Борода», «Чудесный клад», «Золотое сердце», «Волынщик из Стракониц», «Звёздный мальчик», «Приключения Чиполлино»... Какой полёт творческой фантазии режиссёра! Какое единение его с художниками Н.А. Архангельским, А.З. Бриклиным и композитором Е.П. Каменоградским, создавшими вместе с Вадимом Ивановичем чудесный сказочный мир в ТЮЗе Киселёва! Как блистали в постановках Давыдова В.Н. Начинкин, А.И. Щёголев, З.А. Чернова, П.Д. Ткачёв, В.П. Ермолаев и совсем молодые тогда В.А. Ермакова, Л.М. Толмачёва, А.С. Быстряков, Ю.М. Сагьянц и другие замечательные актёры!

Но я специально не назвал пока ещё одно самое удивительное сказочное создание Вадима Ивановича, которое не только навсегда вошло в историю ТЮЗа Киселёва, но идёт, к счастью, и сегодня на сцене театра. Конечно же, это дивный «Аленький цветочек», который сияет и согревает наши души вот уже полвека! Создателями этого театрального чуда были вместе с В.И. Давыдовым художник Н.А. Архангельский, композитор Е.П. Каменоградский и первые исполнители (назову их всех: сестёр играли в далёком 1948 году В.А. Ермакова, Д.М. Курляндская и Т.М. Авдеева, купца – И.П. Мишин, нянюшку – З.А. Чернова, работника – А.С. Быстряков, чудище-доброго молодца – П.Г. Сорокин. Ну а представителей «тёмного царства» – М.А. Черняева (Баба Яга), С.А. Фомина (Кикимора) и В.И. Ревенков (Леший). А сколько же замечательных исполнителей за 50 лет было в этом спектакле!


О каждом из них – В.С. Немцовой, З.Г. Спириной, Л.К. Колесниковой, О.А. Балакине и многих, многих других – могу говорить «взахлёб». Только Алёнушку за эти годы после В.А. Ермаковой играли Н.Д. Шляпникова, С.С. Скворцова, Л.В. Рауткина, Т. Шкрабак, Л. Иванникова, В. Беляева, М. Полозова, Э. Козлова, Ю. Степанова, Е. Вовненко... Каждая хороша по-своему. И всё же самой прекрасной, дивной, несравненной и непревзойдённой была Валентина Александровна Ермакова.


Необычностью своей Алёнушки запомнилась мне Вера Беляева. Скорее «былинная», чем сказочная была её Алёнушка, что-то виделось в ней от героизма Ярославны.

В собственных постановках сам Вадим Иванович играл редко, но в «Аленьком цветочке» он проявил себя в разных характерных ролях – я видел и его Бабу Ягу, и Лешего, и работника Антона. Мне до сих пор просто необходимо бывает хотя бы раз в несколько лет окунуться в это волшебное создание театра и насладиться им (начиная с 1948 года не менее 15 раз, а может быть, и больше, видел я «Аленький цветочек»). Как хорошо, что ТЮЗ Киселёва бережно сохраняет его, что В.А. Краснов взял шефство над ним, является его ангелом-хранителем, что лучшие нынешние мастера театра – С.В. Лаврентьева, В.А. Краснов, В.А. Строганова и другие – заняты в нём. И спектакль этот – живое произведение искусства, а не музейная реликвия. Я был на спектакле 4 октября 1998 года, которым ТЮЗ Киселёва открыл 80-й сезон и отметил 50-летие «Аленького цветочка». Даже В.С. Немцову (Бабу Ягу) посчастливилось последний раз увидеть в нём. Конечно, спектакль меняется со временем. И это очень хорошо. Но есть, увы, как мне показалось, и какие-то потери. Что ушло в какой-то мере из спектакля В.И. Давыдова – прежде всего, романтика этой сказки.


В фойе театра была выставка, представлявшая исполнителей спектакля разных лет. Я внимательно вглядывался в их лица и невольно думал о том, что же отличало буквально всех первых исполнителей спектакля Вадима Ивановича? И понял: это было абсолютно точное попадание в мир сказки – один только внешний вид исполнителей, их лица говорили, что они именно из этой сказки («здесь русский дух, здесь Русью пахнет»). И современные исполнители хороши, но они, как мне кажется, очень уж из нашего делового времени, а мастера тех лет были как бы немного отделены от нас загадкой и мудростью вечной русской сказки С.А. Аксакова. Е. Вовненко очень интересно играет главную героиню, её Алёнушка не просто мечтает о счастье, а может постоять за себя, добиться желаемого. А первая Алёнушка (В.А. Ермакова) была очень сказочна, романтична. Но вот какой возникает парадокс. Да, сказка, мечта. Но сколько же в русской сказке непреходящей мудрости, которую удивительно точно уловили тогда режиссёр, актриса и композитор. Вот одна только сцена из спектакля: отец Алёнушки, купец, уехал, сёстры ушли на гулянье, а она мечтает о счастье, грезит об аленьком цветочке. Сейчас актриса произносит этот монолог Алёнушки на авансцене, как бы делясь с нами своими чувствами, а Алёнушка –В.А. Ермакова сидела на лавочке с прялкой. Что же изменилось от этого? Оказывается, очень многое. В русской сказке главная героиня всегда трудолюбива (на спектакле я был с женой, и именно Вера натолкнула меня на эту мысль). Вадим Иванович знал это и неслучайно посадил на лавочку Алёнушку: к приходу старших сестёр ей нужно столько успеть сделать! Потому-то она и сидит за прялкой, работает, а вот душа её «в полёте мечты». И ведь столько лет прошло, а как вспомню Алёнушку на этой лавочке, с прялкой в руках, звучавшую в её сердце и в мелодии оркестра мечту о счастье, – так сразу и поныне комок к горлу подступает, а душа светлеет и очищается от набежавшей слезы.


НЕзабываемое

^ «КАК ДОРОЖУ Я ПРЕКРАСНЫМ МГНОВЕНЬЕМ...»

(Саратовский театр оперы и балета 50–60-х годов)


Я уже подробно рассказал о моём любимом театре детства и юности – ТЮЗе Киселёва, в который я пришёл в 1945 году. Прошло ещё два года, и мама впервые привела меня в Саратовский театр оперы и балета. Давали оперу Э. Направника «Дубровский». Мои впечатления были противоречивыми. Мне понравился тогдашний очень большой (по сравнению с привычным скромным и родным тюзовским), нарядный зал, прекрасные декорации, эффектная сцена пожара и т.д. Но я спрашивал маму: почему они всё время поют, почему так медленно разворачивается действие? И всё же первая встреча с оперой не разочаровала меня, не оттолкнула от этого жанра. Постепенно я стал всё чаще ходить на оперные, а затем и балетные спектакли, став вскоре завсегдатаем этого театра. Одним из первых оперных спектаклей, покорившим меня, был «Евгений Онегин» П.И. Чайковского. Многие музыкальные номера этой оперы мне к тому времени уже были хорошо знакомы благодаря радио, так что в зале театра я уже с наслаждением слушал музыку, пение... Исполнителей моих тех первых оперных спектаклей я не помню. Но вот прошло ещё несколько лет, и я так «продвинулся» вперёд в моём зрительском восприятии жанра оперы, что в 1952 году уже с огромным наслаждением слушал «Руслана и Людмилу» М.И. Глинки, а ведь это огромная, сложная, несмотря на многочисленные сценические эффекты, довольно статичная опера, требующая большой сосредоточенности от её слушателя. Но меня поистине пленили дивная красота мелодий Глинки, аромат Востока и прекрасные исполнители: О.П. Калинина (Людмила), Р.М. Лопаткин (Руслан), Л.М. Грачёва (Ратмир) и мой любимый певец нашего театра тех лет Г.В. Серебровский (колоритнейший Фарлаф).

Труппа театра в 50–60-е годы была очень яркой. Замечательное по красоте колоратурное сопрано – Ольга Павловна Калинина. Я слушал её во многих спектаклях: «Севильский цирюльник» (Розина), «Травиата» (Виолетта), «Риголетто» (Джильда), «Похищение из сераля» (Констанца), «Лакме» (Лакме), «Золотой петушок» (Шамаханская царица). О творчестве и жизни замечательной певицы написана книга Б.Г. Манжоры «Голос сердца» (Саратов, 1989 год).


Сопрановые партии прекрасно пели В.А. Дикопольская, Т.И. Лилина, В.М. Смагина, Г.Е. Станиславова и А.А. Шевелёва. Всех их я слушал много раз в различных операх. Каждая была хороша по-своему. Из певиц меццо-сопрано особенно любил я спектакли с участием Людмилы Михайловны Грачёвой. Красивый низкий голос, яркий сценический дар, прекрасные внешние данные делали незабываемой её Ганну в «Майской ночи», Ольгу в «Евгении Онегине», Полину в «Пиковой даме», Маддалену в «Риголетто»... Необходимо вспомнить замечательные её выступления в опереттах «Вольный ветер» (Пепита) и «Корневильские колокола» (Серполетта). Отлично сохранила память её Марину Мнишек и Кармен. Кстати, я видел Кармен – Галину Алексеевну Кареву: недолгое время она была солисткой нашей оперы.

Теперь о тенорах. Ярким драматическим тенором был В.А. Соловцов. В те годы, когда я слушал его, в среднем регистре голос у него не всегда звучал красиво, но его головокружительные «верха»!.. Любой тенор самого высокого класса мог позавидовать удивительной силе, красоте тембра с «металлом» на верхних нотах. А среди лирических теноров следует отметить А.А. Шаталина и А.Ф. Сабадашева. Красивый лирический баритон – Борис Наумович Цекиновский был и актёром тонким, интеллигентным. Он был прекрасный Онегин, Елецкий, Фигаро, Жермон... А М.Ю. Юрьянов очень хорошо исполнял заглавные партии в операх «Мазепа» и «Демон». Н.Р. Рудаков, с крепким драматическим баритоном, был ярким князем Игорем, Риголетто, Амонасро в «Аиде» и Князем в «Чародейке».

Басовые партии пели уже названный мною прекрасный певец Р.М. Лопаткин, позднее В.М. Дубовик. Но, несомненно, самым выдающимся певцом и актёром тех лет был незабвенный Глеб Владимирович Серебровский. Много десятилетий пел он в нашем театре. У меня сохранилась программа «Князя Игоря» за 1936 год (на спектакле был кто-то из моих родных). Серебровский исполнял тогда партию Игоря, был он уже заслуженным артистом, а в те годы это высокое звание имели единицы – самые-самые знаменитые актёры. Я застал уже поздние годы творчества этого выдающегося мастера, но голос его не потерял своей красоты и удивительной выразительности, а уж актёр он был незабываемый. Я старался ходить в театр именно на спектакли с его участием, видел очень многие его сценические создания, а нередко по-многу раз. Вспоминаю любопытный эпизод моей юности. Моя мама втайне от меня решила как-то проверить, почему это я так часто (а главное – с кем) хожу в оперный театр. Она пошла следом за мной, увидела, что я был один, купил билет и в очередной раз пошёл на «Князя Игоря» с Г.В. Серебровским (Галицкий). Потом она призналась мне в этом своем поступке, сказав, что никогда больше не станет проверять меня.

Сейчас мне хочется просто перечислить те роли Г.В. Сереб­ровского, которые мне посчастливилось увидеть, а затем о некоторых я скажу особо.

^ Русские оперы:

А. Бородин. «Князь Игорь» (Галицкий).

А. Даргомыжский. «Русалка» (Мельник).

М. Мусоргский. «Борис Годунов» (Борис).

Н. Римский-Корсаков. «Золотой петушок» (Додон).

«Майская ночь» (Голова).

А. Рубинштейн. «Демон» (Гудал).

П. Чайковский. «Евгений Онегин» (Гремин).

«Мазепа» (Кочубей).

«Чародейка» (Дьяк Мамыров).

^ Оперы зарубежных композиторов:

Д. Верди. «Аида» (Рамфис).

Д. Верди. «Сицилийская вечерня» (Прочида).

Л. Делиб. «Лакме» (Нилаканта).

В. Моцарт. «Похищение из сераля» (Осмин).

Д. Россини. «Севильский цирюльник» (Базилио).

^ Оперы советских авторов:

В. Васильев. «Крылатый холоп» (Иван Грозный).

К. Данькевич. «Богдан Хмельницкий» (Дьяк Гаврило).

Г. Жуковский. «От всего сердца».

Г. Крейтнер. «Вадим» (по Лермонтову) (Палицын).

Д. Френкель. «Угрюм-река» (Данила Громов).

^ Классическая оперетта

Р. Планкетт. «Корневильские колокола» (Гаспар).


Думаю, что даже этот простой и неполный перечень говорит и о репертуаре театра тех лет, и о творческих возможностях певца-актёра. Да, Глебу Владимировичу подвластны были все жанры от гротеска до трагедии. Он следовал традициям Ф.И. Шаляпина, но никогда никого не копировал. В каждой роли был жизненно достоверен, глубок, необычен и ярок. Никогда не забыть мне его ханжу, сплетника, любопытного проныру Дона Базилио («Севильский цирюльник»), готового за деньги продать и предать любого. Это был блистательный гротеск, но вместе с тем и очень достоверный образ. А рядом важный, недалёкий, смешной в своей безнадёжной любовной авантюре Голова. Замечательно передавал артист украинский юмор. В целом спектакль «Майская ночь» с прекрасным трио – Г.В. Серебровский, Л.М. Грачёва и А.А. Шаталин – шёл легко, озорно, изящно.

Глеб Владимирович был также и режиссёром некоторых спектаклей: «Русалка» (1951 г.), «Борис Годунов» (1955 г.) и других. В трактовке Бориса главным для актёра была глубоко страдающая, скорбящая человеческая душа. Эту партию он пел широко, мощно, с большой драматической наполненностью, а где это требовалось, переходил на речитатив, близкий к живой речи. Не могу не отметить, что певец удивительно менял звучание своего голоса в зависимости от исполняемого образа и характера оперы. Гремина в «Евгении Онегине» он пел широкой льющейся кантиленой, в «Майской ночи» его голос звучал легко, как бы «пританцовывая и перепархивая» с одной ноты на другую. В «Севильском цирюльнике» был очень подвижным: менялась звучность голоса от pianissimo до fortissimo, а дивная певучесть сменилась лёгким речитативом (совсем иным, нежели в «Борисе Годунове»).

Неподражаем, комичен, ярок был его царь Додон в «Золотом петушке». Сразу вспоминаю уморительную сцену обольщения Додона, которую блистательно исполняли О.П. Калинина и Г.В. Серебровский. Не могу не рассказать ещё о двух поистине великих вокально-сценических созданиях моего любимого певца нашего оперного театра. Очень много раз видел я его князя Галицкого в «Князе Игоре». Роль не такая уж и большая, но какое это было чудо театра! Все выверты широкой натуры этого разухабистого, гулящего, хмельного и вместе с тем удалого, даже чем-то чуть привлекательного и такого русского персонажа рисовал удивительно сочно и ярко Серебровский. И ещё у него в этой роли была особая властная княжеская повадка.

А самое сильное эмоциональное воздействие оказал на меня его Кочубей в «Мазепе». Как тонко была выстроена актёром роль: всеми уважаемый, богатый, любимый семьёй, благородный человек, вступивший в конфликт с сильными мира сего, оказывался брошен в тюремный застенок. Ария Кочубея о «трёх кладах» (чести, которую отняла пытка, любимой дочери, которую украл Мазепа, и мести, которую он готовится «Богу снесть») и вся сцена в тюрьме трогали до глубины души, до слёз. Невозможно было остаться равнодушным. Но поистине потрясала сцена казни. Под звуки исполняемой хором молитвы в белом одеянии, со свечой в руке медленно шёл он на плаху. Забыть этот его почти бессловесный проход нельзя. Актёр поистине высот трагедии достигал в этой сцене. Она навсегда сохранилась в моей душе.

Несколько раз встречал я Глеба Владимировича в нашем Доме учёных (одно время он руководил там вокальной самодеятельной студией). Мне рассказал мой товарищ Володя Башкиров, что не раз видел его на рыбалке на берегу Волги. Человек он был простой и скромный. Смерть его была такой внезапной и нелепой – он выходил из троллейбуса (был страшный гололёд), и его сшибла машина.

В 50–60 годах в фойе театра было много прекрасных фотографий Серебровского в ролях. Увы, в архиве театра я не смог найти их. Помогли хорошие люди. В.М. Смагина рассказала мне, с какой теплотой относился к ней Глеб Владимирович, как он заботливо опекал её, когда певица приехала в Саратов. Вера Михайловна поведала мне о том, как поразил её Серебровский своим Борисом Годуновым. В его Борисе ничто не напоминало классический облик Ф.И. Шаляпина. Грим Серебровского был необычен и очень своеобразен: актёр подчёркивал татарские черты лица Бориса. Кстати, Серебровский прекрасно рисовал и всегда сам гримировался.

В.М. Смагина познакомила меня с многолетним другом семьи Серебровского – Галиной Александровной Корнейцевой, которая всю жизнь хранит память об этом выдающемся певце-актёре и замечательном человеке. Именно Галина Александровна любезно предоставила мне для публикации драгоценные фотографии Серебровского в различных оперных спектаклях и рассказала много интересного о нём.

Глеб Владимирович родился в семье сельского священника; дивной красоты голос Серебровского был поставлен от природы (певец никогда не учился в консерватории). Вначале он пел в церковном хоре, затем стал ведущим солистом Мариинской оперы. Пережитая певцом личная драма отразилась на его голосе. На какое-то время Серебровский потерял свой певческий голос, а в дальнейшем навсегда исчезла былая его дивная красота (мы знали уже «другого Серебровского»).


Несколько сезонов он пел в Новосибирске, с середины 30-х годов стал солистом и режиссёром оперного театра Саратова, а в годы войны был ещё и его художественным руководителем. Серебровский был мудрый, высокообразованный, но очень простой, скромный и доступный в общении человек. Вторая жена его – Любовь Александровна Серебровская – известнейший балетмейстер, их сын – крупный театральный художник.

Спасибо, Глеб Владимирович, за великое Ваше искусство певца-актёра!

^ СЛАВНАЯ КОГОРТА МАСТЕРОВ

(Саратовский театр драмы 50–60-х годов)


Теперь я хочу попытаться рассказать ещё об одном нашем театре – драматическом театре имени Карла Маркса (так он назывался в те годы). Сразу вспомнил прекрасную шутку актёра и режиссёра Андрея Германовича Василевского. Он несколько лет был парторгом этого театра. Когда звонили по телефону в его кабинет и торопливо спрашивали сокращённо: «Это Карл Маркс?», то Андрей Германович с присущим ему юмором степенно отвечал: «Нет, это Василевский». Самым большим актёром и режиссёром театра драмы был Иван Артемьевич Слонов – непререкаемый для всех авторитет. «Взволнованный, чистый, правдивый и такой неповторимый», – писал о нём очевидец его юбилейного вечера артист А.М. Шувалов. Увы, мне не довелось увидеть его на сцене, но зато всю «славную когорту» театра 50–60-х годов помню очень хорошо. Крупный, высокий, большой, но очень легко двигавшийся Степан Михайлович Муратов. Был какой-то особый «трепетный нерв» в его сценическом обаянии. Видел я его в разных ролях, но вершина его творчества – Тетерев в «Мещанах» М. Горького. В этой роли ему не было равных (неслучайно его приглашали играть героев Горького на сцене МХАТа). Видел я его Тетерева 26 декабря 1955 года на юбилейном вечере, посвящённом 70-летию знаменитого артиста. Никогда не забуду и сцену из «Леса» А.Н. Островского.


Удивительный дуэт: Несчастливцев – Степан Михайлович Муратов и Счастливцев – Григорий Наумович Несмелов. Как они были хороши, как понимали душу этих бедных странствующих по нашей матушке-России актёров. Г.Н. Несмелов был не только ярчайшим комедийным актёром, но и режиссёром. Я видел две его интересные работы – «Евгению Гранде» Оноре де Бальзака и «Собаку на сене» Лопе де Вега. В обоих спектаклях главные женские роли исполняла пленительная Нина Анатольевна Гурская. Волнующий душу её грудной голос, прекрасные, большие, с какой-то особой поволокой глаза не могли оставить равнодушным зрителя. Роли она играла разные, но особое её сценическое обаяние, думается мне, проявилось в тонкой лирической комедии. Здесь был у Нины Анатольевны изысканный шарм, сочетание лёгкости, изящества, юмора и непередаваемой словами особой грустинки. Обладала она и даром перевоплощения, играя в «Двенадцатой ночи» В. Шекспира и пылкого Себастьяна, и поэтическую сестру его, Виолу. И ещё её отличали всегда вкус и мера.

Острохарактерным комедийным даром обладала дивная Анна Николаевна Стрижова. Она создала ярчайшие образы старух в пьесах А.Н. Островского, А.П. Чехова, М. Горького, К. Тренёва и многих других. Удивительный её талант был на уровне знаменитых «старух» Малого театра. Поразительно яркой, острой, заразительной была Дора Фёдоровна Степурина. Сколько аристократизма и царственной осанки было в сценических созданиях Н.Б. Лещинской.

Я невольно увлёкся рассказом о замеча­тельных актрисах, но не назвал пока ярчайших мужских творческих индивидуальностей тех лет. Павел Александрович Карганов. И сейчас слышу его неповторимый низкий звучный голос, переливающийся множеством обертонов, вижу неторопливую, степенную мощь его героев, присущие им неизменное достоинство и убеждённость. А разве можно забыть особый лоск, тонкость и юмор Бориса Фёдоровича Щукина, добродушную силу, раздолье Александра Аркадьевича Колобаева, сочность и яркость Сергея Игнатьевича Бржеского, особую пластичность и музыкальность сценического почерка Георгия Ивановича Сальникова, графическую точность и глубину сценических созданий Андрея Германовича Василевского или особую теплоту и проникновенность Вацлова Яновича Дворжецкого. Я и сейчас вижу их сценические создания, но не стану утомлять читателя ролями и названиями спектаклей. Да, театр блистал яркими творческими индивидуальностями мастеров сцены старшего поколения.


Но была и дивная молодёжь – Ливия Шутова, Галина Лунина, Юрий Каюров и многие другие.

Но я специально не назвал пока самую большую актрису драмтеатра – Валентину Константиновну Соболеву! Самые высокие слова – несравненная, волшебная, поразительная... – кажутся блёклыми, когда вспоминаешь её. Мне не довелось уже увидеть её лучшие сценические создания – Анну Каренину, Машу в «Трёх сёстрах», Нину в «Маскараде», – которые она играла с И.А. Слоновым. В 1951 году она уехала из Саратова в родной Ленинград, вернулась только в 1956 году и вскоре оставила сцену. Так что я до боли мало видел её на сцене: изумительная Кручинина, Ольга Сократовна Чернышевская, героини пьес «На бойком месте» А.Н. Островского и «Такая любовь» П. Когоута.

Вот почти и всё. Но не в этом дело. Это была вели­кая актриса. Так что в любой роли были её редкое сценическое обаяние, теплота, мягкость, глубина и тонкость души, высочайшая культура (как это редко бывает – ничего «провинциального» в плохом значении этого слова), простота, естест­венность – одним словом, очарование. Искусство и жизнь были для неё неразделимы. Горжусь, что имел честь и в жизни немного знать Валентину Константиновну и общаться с ней.

Я написал немного о нашем замечательном театре драмы: слишком мал был в те годы, в театр ходил редко, память, к сожалению, не сохранила подробностей. Но очарование и величие выдающихся мастеров храню в душе всю жизнь...


^ ТЕАТР ВЧЕРА И СЕГОДНЯ

Ирина Крайнова


Ирина Крайнова – дважды лауреат премии «Золотое перо» губернии, ведущий журналист области по линии культуры, член СЖ России и СТД (ВТО) России, обозреватель российского театрального журнала «Страстной бульвар» (орган СТД России) по Саратовской области.



следующая страница >>