bigpo.ru
добавить свой файл
1
В помощь учителю русского языка и литературы при изучении произведений А.П. Чехова

Чухаревой Ларисы Александровны,

учителя русского языка и литературы МВСОУ «ОСОШ № 35»


ПСИХОЛОГИЗМ РАССКАЗОВ И ПОВЕСТЕЙ А.П. ЧЕХОВА

«Психологизм — это принцип организации элемен­тов художественной формы, при котором изобразительные средства направлены в основном на раскрытие душевной жизни человека в ее многообразных проявлениях…»


Одна из главных притягательных черт художественной литературы — ее способность раскрыть тайны внутреннего мира человека, выразить душевные движения так точно и ярко, как этого не сделать человеку в повседневной, обыч­ной жизни. В психологизме один из секретов долгой истори­ческой жизни литературы прошлого: говоря о душе чело­века, она говорит с каждым читателем о нем самом.

Русская классическая литература достигла в изображе­нии внутреннего мира человека высочайших художествен­ных вершин. Имена Лермонтова, Тургенева, Толстого, До­стоевского — это имена крупнейших, гениальных- писате­лей-психологов, равных которым не так уж много в миро­вой литературе.

В их творчестве психологический анализ, безусловно, до­стиг своего расцвета. Чехову приходилось искать новые до­роги, создавать новые приемы и принципы художествен­ного освоения внутреннего мира человека.

Новаторство Чехова в области психологизма во многом обусловлено выбором особого героя для изображения, а также своеобразным подходом Чехова к этому герою. В от­личие от большинства своих предшественников Чехов со­средоточил внимание на идейно-нравственном состоянии и внутреннем развитии обыкновенных людей, а не исключи­тельных личностей. Его в первую очередь интересует ду­ховное, нравственное развитие такого человека, который в силу тех или иных причин весь погружен в поток повсе­дневной материальной жизни, для которого обращение с обиходными предметами и вещами привычнее, чем опера­ции с абстрактно-философскими понятиями и категориями. Одним словом, Чехов художественно исследовал, осмыслял внутреннее нравственное движение так называемого обы­денного сознания.

Процесс пробуждения обыденного сознания представ­ляет собой основной проблемный стержень зрелого твор­чества Чехова. Но писатель не мог обойти вниманием и обратный процесс, также характерный для «среднего» че­ловека, для развития обыденного сознания. Постепенная утрата человеком естественных человеческих ценностей, подчинение себя «силе и лжи», потеря эмоциональной чут­кости, переход к духовно ограниченной, сытой и довольной жизни — этот процесс постепенной духовной и нравственной деградации Чехов также изображал и осмыслял «изнутри», раскрывая психологические механизмы, превращающие в конце концов человека в раба («Ионыч», «Крыжовник»).

Одной из важных особенностей идейно-нравственного развития личности в чеховском изображении было то, что развитие это совершалось не целенаправленно, сознатель­но и последовательно, а как это обычно и бывает в повсе­дневной жизни «рядового» человека — как будто бы слу­чайно, стихийно; непосредственными поводами для него служили отдельные, не связанные между собой и часто ма­лозначительные бытовые факты. Решающая роль в этом процессе принадлежала не рациональной, а эмоциональ­ной сфере, не мыслям, а переживаниям, иногда даже — смутным, неосознанным или полуосознанным настроениям. Личность нравственно менялась не столько через активную работу мысли, сколько через накопление однопорядковых настроений и переживаний.

Так, нравственный перелом в сознании Никитина («Учитель словесности») начинается с дурного настроения по неизвестной причине: то ли из-за пустякового карточного проигрыша, то ли из-за замечания партнера, что «у Ники­тина денег куры не клюют», то ли вообще «просто так»: «Двенадцати рублей было не жалко, и слова партнера не содержали в себе ничего обидного, но все-таки было не­приятно». До этого же вообще все было хорошо, если не считать тяжелого чувства в день похорон Ипполита Иппо­литовича да постоянного раздражения против кошек и со­бак, которых Никитин «получил в приданое». Потом Ни­китин начинает размышлять, почему же ему все-таки не­приятно, но так ничего и не может придумать, а только понимает, что «эти рассуждения уже сами по себе — дур­ной знак». А дома у Никитина возникает раздражение про­тив белого кота в спальне, потом — неожиданно — против любимой Манюси; потом — снова мысли о себе, о своей бездарности и о том, что он живет не так, как надо; но­вые мысли «пугали Никитина, он отказывался от них, на­зывал их глупыми и верил, что все это от нервов, что сам же он будет смеяться над собой...». И на следующий день он действительно смеется над собой, но уверенности нет в этом смехе. Все, что он наблюдает (все те же мелочи по­вседневной жизни, незначительные сами по себе и, в об­щем-то, случайные), подкрепляет и усиливает его новое психологическое состояние: неудовлетворенность собой и окружающими, стремление бежать в какой-то иной мир. Это уже «новая, нервная, сознательная жизнь, которая не в ладу с покоем и личным счастьем». Нравственный пере­лом произошел, но причиной его стали не значительные со­бытия в жизни героя, а поток бытовой повседневности.

Одна за другой угнетают «мелочи» и Рагина из «Пала­ты № 6», доводя его в конце концов до психического сры­ва; постоянно и по разным поводам чувствует тоску, не­удовлетворенность и раздражение Гуров («Дама с собач­кой»); тяжелые, грустные настроения накапливаются в ду­ше преосвященного Петра («Архиерей»). Везде решающую роль играют переживания и эмоциональные состояния, а размышления — это момент вторичный, не столь важный, хотя и необходимый. Существенны, как правило, не мысли, которые обычно смутны, незаконченны, часто «не ухватыва­ют» главного и ничего толком не проясняют, — важен в первую очередь сам факт появления этих мыслей (как у Никитина: он понимал, что уже сами по себе эти рассуж­дения — дурной знак) и их эмоциональная окрашенность.

В этих условиях главное внимание в изображении внут­реннего мира естественно переключалось на воссоздание смутных, не всегда осознанных душевных движений малой силы и интенсивности, отдельных настроений, постепенного накопления впечатлений. Важным и подлежащим изображению становились не столько отдель­ные психологические состояния, сколько общий эмоцио­нальный тон, который их пронизывает. Как правило, это ощущения тоски, смутного беспокойства, неудовлетворен­ности, иногда страха, дурных предчувствий и т. п.; иногда наоборот — возбуждение, стремление к лучшему, предчув­ствие положительных перемен. Этот тон и составляет под­водное течение чеховских рассказов, он существует в под­тексте и составляет «базу» внутренней жизни героя, над которой уже надстраиваются отдельные мысли и пережи­вания по разным конкретным поводам.

Воссоздание такого внутреннего мира требовало, есте­ственно, особых принципов и приемов психологического изображения.

Кратко особенность чеховского психологизма можно выразить так: это психологизм скрытый, косвенный, пси­хологизм подтекста. Способы и приемы психологического изображения у Чехова во многом отличаются от тех, кото­рые мы наблюдали у его предшественников.

Начнем с того, что в рассказах и повестях Чехова вни­мание к процессам внутренней жизни никогда не заостря­ется и не подчеркивается в той степени, как у Лермонтова, Толстого, Достоевского. Внутренние монологи персонажей, занимающие целые страницы, — явление в прозе Чехова чрезвычайно редкое. О душевных движениях повествуется на равных правах с внешними событиями, а иногда и вооб­ще как бы между прочим, мимоходом. Так, в третьей глав­ке рассказа «Именины» изображение чувств и мыслей Оль­ги Михайловны занимает в целом очень небольшой объем текста — психологическое изображение «вкраплено» в об­стоятельное повествование о подробностях лодочной про­гулки, пикника, возвращения домой и т. д. Мысли героини все время отвлекаются на разные детали и происшествия. Оставшись на короткое время одна, она начинает думать; «Господи, боже мой, — шептала она, — к чему эта каторж­ная работа? К чему эти люди толкутся здесь и делают вид, что им весело? К чему я улыбаюсь и лгу? Не понимаю, не понимаю!»

В художественной системе Толстого или Достоевского эти слова скорее всего стали бы началом большого внут­реннего монолога, который герой довел бы до логического или эмоционального конца. У чеховского персонажа на это «нет времени»: «Послышались шаги и голоса. Это верну­лись гости».

Композиция эпизодов всегда выдержана Чеховым так, что если до прихода гостей осталось, положим, три минуты, то читателю будет рассказано только о тех чувствах и мыслях, которые реально можно пережить именно в эти три минуты, не больше. Подробной детализации внутренних движений при этом, естественно, нет, но ведущий эмо­циональный тон уже воссоздан, причем очень ненавязчи­во и незаметно.

Чехов не стремится сконцентрировать все штрихи, так или иначе характеризующие внутренний мир персонажа в данный момент, в относительно законченном фрагменте текста, — наоборот, «разбрасывает» их по тексту, постоян­но перемежая собственно психологическое изображение де­талями сюжета и предметного мира. Психологическое со­стояние персонажа, складываясь из этих штрихов, выясня­ется постепенно и незаметно для читателя, у которого не остается впечатления пристального авторского внимания к внутреннему миру героя.

Так, в рассказе «Случай из практики» изображение ду­шевного состояния главного героя, Ковалева, и его ночных размышлений начинается с короткого замечания о том, что ему «не хотелось спать, было душно и в комнате пахло краской». Затем следует описание фабрики, бараков, складов и сказано, что в одном из бараков багрово светились два окна. Потом следуют размышления Ковалева о рабо­чих и хозяевах, о бессмысленности положения и тех и дру­гих. Эти размышления прерываются «странными звука­ми» — сторожа бьют одиннадцать. Дальше следует фраза, которая формально не принадлежит Ковалеву, но, по суще­ству, характеризует, конечно, его внутренний мир: «И похо­же было, как будто среди ночной тишины издавало эти зву­ки само чудовище с багровыми глазами, сам дьявол, кото­рый владел тут и хозяевами, и рабочими, и обманывал тех и других». Ковалев выходит со двора в поле:

«- Кто идет? - окликнули его у ворот грубым голо­сом. „Точно в остроге...", - подумал он и ничего не от­ветил».

Здесь психологическое изображение вновь прерывается описанием майской ночи, за которым следуют опять раз­мышления Ковалева, прерванные в самом конце краткой пейзажной зарисовкой, которая плавно переходит в продолжение раз­мышлений:

«Между тем восток становился все бледнее, время шло быстро. Пять корпусов и трубы на сером фоне рассвета, когда кругом не было ни души, точно вымерло все, имели особенный вид, не такой, как днем; совсем вышло из па­мяти, что тут внутри паровые двигатели, электричество, телефоны, но как-то все думалось о свайных постройках, о каменном веке, чувствовалось присутствие грубой, бессоз­нательной силы...»

Только к этому моменту картина психологического со­стояния героя обретает четкость, его настроение становит­ся ясным для читателя. К постепенно сложившемуся впе­чатлению остается добавить один-два штриха: снова сторожа отбивают время, и Ковалев думает: «Ужасно не­приятно!» И, наконец: «Ковалев посидел еще немного и вер­нулся в дом, но долго еще не ложился». В этой фразе пси­хологического изображения как такового нет, но за умол­чанием мы легко читаем настроение героя.

Таким образом, общий психологический тон, общее на­строение героя складываются здесь из ряда фрагментов, которые даны вперемешку с непсихологическими деталями и картинами; каждый из фрагментов сам по себе неполон, не исчерпывает душевного состояния и достаточно краток.

Чехов использует одновременно разные формы психоло­гического изображения. Так, в приведенном выше отрывке использован внутренний монолог, несобственно-прямая речь, авторское психологическое сообщение, психологиче­ская деталь-впечатление, прием умолчания. У всех этих форм одна и та же задача — воссоздать психологическое состояние героя,— но внешне они весьма несхожи и по­этому на первый взгляд даже не связываются друг с дру­гом, не осознаются как части единого целого. Такой прием разбивает впечатление авторской сосредоточенности исклю­чительно на изображении внутреннего мира, нарушает не­которую монотонность длительного и непрерывного психо­логического анализа.

Чеховское психологическое повествование ненарочито, и картина душевного состояния персонажа возникает в сознании читателя как бы сама собой, без целенаправлен­ных усилий автора.

Еще одна важная черта чеховского психологизма: он не детализирует внутренний мир героев, т. е. не стремится последовательно описать и разъяснить каждое душевное движение, каждый элемент внутренней жизни. Чехов ста­рается найти и художественно воссоздать основу, доминан­ту внутренней жизни героя, передать ведущий эмоцио­нальный тон, психологический настрой персонажа. Вот как, например, это делается: «Ей чудилось, что вся квартира от полу до потолка занята громадным куском железа и что стоит только вынести вон железо, как всем станет весело и легко. Очнувшись, она вспомнила, что это не железо, а бо­лезнь Дымова» («Попрыгунья»).

Внимание сосредоточено на сердцевине переживания, а не на нюансах и подробностях душевных движений; пси­хологическое состояние схвачено разом, мгновенно, одной деталью. В этом вообще одна из главных особенностей чеховского психологизма (как, впрочем, и поэтики в целом): психологическое повествование необычайно концентрирова­но, сжато, избегает развернутого описания внутреннего мира, наглядного установления причинно-следственных и ассоциативных связей между мыслями, эмоциями, впечат­лениями - словом, той самой «диалектики души», которая составляла главную особенность его ближайшего предшественника - Толстого.

Это специфическое качество чеховского психологизма находится в теснейшей связи с преобладанием в его твор­честве малой повествовательной формы - рассказа и по­вести, для которых необходима максимальная емкость каж­дого элемента стиля, в том числе и элементов психологиче­ского изображения.

Интересно, что многое в сфере человеческой психики у Чехова остается необъясненным: «Настроение перемени­лось у него как-то вдруг. Он смотрел на мать и не понимал, откуда у нее это робкое, почтительное выражение лица и голоса, зачем оно, и не узнавал ее. Стало грустно, досад­но» («Архиерей»); «Ему почему-то вдруг пришло в голову, что в течение лета он может привязаться к этому малень­кому, слабому, многоречивому существу» («У знакомых); «От усталости сами закрывались глаза, но почему-то не спалось; казалось, что мешает уличный шум» («Архие­рей»); «Эти слова, такие обыкновенные, почему-то вдруг возмутили Гурова» («Дама с собачкой»).

Чехов, конечно, легко мог бы объяснить то, что непо­нятно герою, художественно вскрыть его подсознание и тем самым снять все эти «почему-то». Но у писателя дру­гие цели. Ему важно зафиксировать внутреннее состояние героя, отметить, что какие-то процессы в его душе идут и что он сам их не понимает и не может объяснить. Важно именно то, что герой сам не понимает своего эмоциональ­ного состояния, важно потому, что это симптом общего эмоционального тона и подспудной, очень смутной внут­ренней работы, неустойчивых пока изменений, не привед­ших еще к определенному результату душевных движений.

Поэтому Чехов руководствуется особыми художествен­ными принципами: он предпочитает сделать психологиче­ское явление понятным из самого его изображения, ничего дополнительно не объясняя. Он не стремится сделать смут­ное четким, выразить невыразимое, но воспроизводит это смутное и невыразимое с таким мастерством, что читатель невольно проникается эмоциональным состоянием персо­нажа, чувствует его без всяких объяснений.

Такой подход к внутреннему миру позволил Чехову до­стичь исключительного совершенства в художественном изображении эмоциональных состояний человека.

За счет чего же удается Чехову достичь глубины и тон­кости психологического изображения и сочетать эти качест­ва с экономностью и ненавязчивостью своего психологиз­ма? По-видимому, прежде всего за счет активного обра­щения к читательскому сопереживанию, сотворчеству. В чеховской художественной системе особая авторская и читательская позиция по отношению к персонажу. Чехов стремится к тому, чтобы читатель невольно поставил себя на место персонажа, отчасти даже отождествил себя с ним, почувствовал себя в той психологической ситуации, в ко­торой оказался персонаж в рассказе.

«Когда я пишу, я вполне рассчитываю на читателя, по­лагая, что недостающие в рассказе субъективные элементы он подбавит сам» (Суворину, 1 апреля 1890 г.). Чехов активно подключает ассоциации, воспоминания, впечатления — словом, весь читательский опыт для созда­ния психологического образа.

Вот, скажем, пример, из повести «Мужики»: «Николай, который не спал всю ночь, слез с печи. Он достал из зеле­ного сундучка свой фрак, надел его и, подойдя к окну, по­гладил рукава, подержался за фалдочки - и улыбнулся. Потом осторожно снял фрак, спрятал в сундук и опять лег».

Скрытность и неакцентированность чеховского психологизма не помешали здесь писателю изобразить довольно сложный комплекс эмоций. Психологическое изображение получилось необычайно емким: в нем сосредоточены и вос­поминания Николая о жизни в Москве, и грусть, и сожале­ние, и мысль о том, что его жизнь уже кончилась, и еще множество других оттенков. Но все это присутствует в от­рывке не прямо, а в подтексте, душевное состояние героя изображено при помощи скрытых форм психологизма. Чи­татель, активно сопереживая герою, получает художествен­ной информации о его внутреннем мире больше, чем ее формально содержится в тексте; видя только отдельные штрихи, он может по ним дорисовать всю картину в своем воображении.

Эффект сопереживания и сотворчества в прозе Чехова достигается с помощью ряда художественных приемов. Си­стема элементов его стиля организована таким образом, что стимулирует читательскую активность, намечая лишь основные контуры психологического состояния, а в осталь­ном вполне полагаясь на читателя.

Одной из таких форм является несобственно-прямая внутренняя речь, во многом потеснившая ту форму внут­реннего монолога, которая была характерна для предше­ственников Чехова и получила наиболее совершенное во­площение в творчестве Л. Толстого. Приведем пример не­собственно-прямой внутренней речи и посмотрим, какими художественными особенностями и преимуществами она обладает:

«Ей казалось, что в городе все давно уже состарилось, отжило и все только ждет не то конца, не то начала чего-то молодого, свежего. О, если бы поскорее наступила эта но­вая, ясная жизнь, когда можно будет прямо и смело смот­реть в глаза своей судьбе, сознавать себя правым, быть веселым, свободным! А такая жизнь рано или поздно на­станет! Ведь 'будет же время, когда от бабушкина дома... не останется и следа, и о нем забудут, никто не будет пом­нить («Невеста»).

Вся гамма оттенков эмоционального состояния пере­дана исключительно отчетливо, ощутимо, но не прямо, а через обращение к сопереживанию читателя. Мысли героя даны нам непосредственно, ощущение же его эмоциональ­ного состояния — скрыто, в подтексте, и реализация этого подтекста в читательском сознании становится возможной именно благодаря несобственно-прямой внутренней речи.

Психологизм здесь действует незаметно, но тем не менее полностью достигает своей цели.

Одним из наиболее действенных способов вызвать чи­тательское сопереживание и сотворчество является использование деталей-намеков, своего рода вех, которые помо­гают читателю «подбавить недостающее» в соответствии с авторским замыслом. Такого рода детали - незаменимый прием для создания в произведении определенной атмос­феры, настроения, эмоционального тона. Вот пример из рассказа «У знакомых»: «Он... вдруг вспомнил, что ничего не может сделать для этих людей, решительно ничего, и притих, как виноватый. И потом сидел в углу молча, под­жимая ноги, обутые в чужие туфли».

В начале рассказа эти самые туфли были просто «ста­рые домашние туфли» хозяина, герой чувствовал себя в них очень удобно и уютно, а вот теперь - «чужие». Пси­хологическое состояние героя, перелом в настроении практически исчерпывающе переданы одним-единственным словом - пример редкой выразительности художественной детали.

Близко к описанному приему и использование Чеховым художественной детали в психологическом пейзаже. Если кратко охарактеризовать главную особенность его пейзажа, то можно сказать, что психологическое состояние персо­нажей не прямо воссоздается, а «приписывается» нейтраль­ным самим по себе картинам природы: «Над садом светил полумесяц, и на земле из высокой травы, слабо освещен­ной этим полумесяцем, тянулись сонные тюльпаны и ирисы, точно прося, чтобы и с ними объяснились в любви». Так воссоздано в рассказе «Учитель словесности» счастливое состояние Никитина и Манюси. Душевный настрой героев привносит в картины природы тот смысл, которого в них объективно нет. Этот способ психологического изображе­ния не только позволяет воспроизвести психологическое со­стояние косвенно, довольно тонко и в то же время худо­жественно экономно, но и дает широкие возможности для того, чтобы создать определенную психологическую ат­мосферу, помочь читательскому сотворчеству.

Детали «мира вещей» чаще всего используются Чехо­вым как форма психологического изображения самым про­стым и естественным способом: в повествовании подчерк­нуто, что детали предметного мира даны в субъективном восприятии героев.

Часто восприятие персона­жем той или иной детали, реакция на тот или иной факт действительности внешне как будто не соответствуют са­мому явлению, кажутся нелогичными и немотивированны­ми самому герою, как, например, в неоднократно цитиро­вавшемся многими исследователями эпизоде из «Дамы с собачкой» - об «осетрине с душком».

Впрочем, восприятие детали предметного мира исполь­зуется Чеховым для воссоздания не одних только отрица­тельных эмоций по поводу грубости и пошлости жизни. Не менее важно для него умение героя видеть в деталях обы­денного «красоту и правду».

«Дома он увидел на стуле зонтик, забытый Юлией Сер­геевной, схватил его и жадно поцеловал. Зонтик был шел­ковый, уже не новый, перехваченный старою резинкой; руч­ка была из простой, белой кости, дешевая. Лаптев раскрыл его над собой, и ему показалось, что около него даже пах­нет счастьем» («Три года»).

Важнейшую роль в системе чеховского психологизма иг­рают формы замаскированного психологического изобра­жения, когда формально о внутреннем мире человека как будто вообще ничего не сообщается, а на самом деле про­исходит скрытое воссоздание настроения, эмоционального состояния путем активного подключения читательского со­творчества.

Так, например, в повести «Новая дача» сцена драки отца и сына Лычковых дана как будто бы чисто объектив­но, вне чьего-либо восприятия. Но на эту сцену смотрит инженер с семьей, и мы не можем не представить себе то­го впечатления, которое производит драка на инженера, на Елену Ивановну и их дочь. А чтобы читатель «не забыл» наполнить эту сцену психологическим содержанием, Чехов направляет его восприятие, в следующем же абзаце пере­ключая внимание с Лычковых на семью инженера: «На другой день утром Елена Ивановна уехала с детьми в Мо­скву. И пошел слух, что инженер продает свою усадьбу...» Очевидно, тяжелое впечатление от этой дикой, бессмыслен­ной сцены оказалось последней каплей; настроение тоски и безнадежности окончательно захватывает героев и дела­ет невозможной их дальнейшую жизнь в усадьбе.

Таким образом, один из ключевых моментов в психоло­гическом движении характеров читатель должен полно­стью домыслить самостоятельно. Это становится возмож­ным благодаря тому, что читателю известны предшеству­ющие переживания героев, постепенные изменения в их на­строениях.

В систему чеховского психологизма органически вошла и такая своеобразная форма изображения, как умолчание о процессах внутреннего мира. Чаще всего она применяет­ся Чеховым в кульминационные моменты повествования, для описания наиболее острых, напряженных душевных состояний. Вот как описывается, например, трагическое событие в рассказе «В овраге»: «Аксинья схватила ковш с кипятком и плеснула на Никифора. После этого послы­шался крик, какого еще никогда не слыхали в Уклееве, и не верилось, что небольшое, слабое существо, как Липа, может кричать так». Чехов изображает потрясение Липы очень скупо, осторожно, как бы стесняясь или сомневаясь в том, возможно ли вообще передать подобное состояние, а если возможно, то позволительно ли его анализировать. И в то же время он «вполне рассчитывает на читателя» и поэтому может ничего не прибавлять к сказанному, не да­вать собственно психологического изображения: читатель уже почувствовал психологическое состояние Липы сам, проникся им.

В использовании приема умолчания принцип чеховского психологизма — расчет на читательское сотворчество - проявляется наиболее отчетливо.

Чрезвычайно своеобразно используется Чеховым изо­бражение внутренних процессов через их внешние прояв­ления - мимику, телодвижения, речь. Внешнее выра­жение у героев Чехова почти всегда не совпадает с внут­ренним состоянием, иногда парадоксально ему не соответ­ствует. Вероятно, это происходит потому, что основа психологического мира героев - настроение, эмоциональ­ный тон, тонкие душевные движения, на которые Чехов об­ращает главное внимание, вообще с трудом поддается внешнему выражению, не находит соответствующей фор­мы, а если находит — то не вполне точную.

Так, например, беспричинное, казалось бы, раздраже­ние Анны Акимовны («Бабье царство»), истеричность Веры Кардиной («В родном углу»), резкая вспышка Якова Брон­зы, ни с того ни сего обругавшего Ротшильда («Скрипка Ротшильда»), - все это так или иначе выражает общее состояние этих героев - состояние неудовлетворенности, тоски, смутных порывов к лучшему, но выражает очень приблизительно, неадекватно, условно. Перед нами скорее не изображение (подобное в существенных чертах изображаемому), а намек, знак внутренних процессов и состояний, который с самими этими процессами и состоя­ниями имеет иногда очень мало общего. Здесь опять-таки активная роль выпадает на долю читателя: ему предстоит «расшифровать» этот знак, угадать его подлинное психоло­гическое содержание.

Для того чтобы вызвать читательское сопереживание и создать определенный психологический рисунок, Чехов часто использует темповую и ритмическую организацию речи. Большая роль темпоритма в системе психологизма, направленного, прежде всего, на воссоздание эмоционально­го мира личности, вполне понятна: ведь разные типы тем­повой и ритмической организации прямо и непосредствен­но воплощают в себе определенные эмоциональные состоя­ния и обладают способностью с необходимостью вызывать именно эти эмоции в сознании читателя.

Проиллюстрируем сказанное небольшим отрывком из «Дамы с собачкой»: «Сидя рядом с молодой женщиной, ко­торая на рассвете казалась такой красивой, успокоенный и очарованный в виду этой сказочной обстановки - моря, гор, облаков, широкого неба, - Гуров думал о том, как в сущности, если вдуматься, все прекрасно на этом свете, все, кроме того, что мы сами мыслим и делаем, когда забыва­ем о высших целях бытия, о своем человеческом досто­инстве».

Роль особого, плавного, размеренного построения фра­зы в создании эмоционального колорита этой сцены оче­видна, она ощущается без всякого анализа. Торжественный и возвышенный строй мыслей героя представлен здесь с помощью ритмической и темповой организации текста бук­вально с физической ощутимостью. О том же самом можно было бы сказать иначе - короткими фразами, например, и тогда тут же пропала бы особая психологическая атмосфе­ра, перед нами был бы уже совсем иной внутренний мир, иное эмоциональное состояние.

Таким образом, заслуга Чехова в развитии психологизма состоит, преж­де всего, в том, что в его творчестве получили художествен­ное освоение новые формы и аспекты внутренней жизни человека. «Приблизив» свой психологизм к сознанию обык­новенного человека, раскрыв поток повседневной психоло­гической жизни, Чехов показал, что малозаметные, скры­тые душевные движения могут приводить к серьезным жизненным результатам, как они становятся формой идей­но-нравственных исканий, меняющих в конечном счете ду­ховное содержание человеческой личности.


Литература


Есин А.Б. Психологизм русской классической литературы Кн. Для учителя. -М.: Просвещение,1988. -176 с.

Энциклопедия литературных героев. –М.: Аграф, 1998.