bigpo.ru
добавить свой файл
1 2
Буало-Нарсежак


Детективный роман


Предыстория жанра. Габорио


Мы не будем разбирать знаменитые романы-фельетоны, вышедшие после 1846 года — после того как французы познакомились с новеллами Эдгара По. Ни Эжен Сю, ни Дюма-отец, ни Поль Феваль ничего не усвоили из его уроков. Инстинктивно следуя вкусам публики, выбирая дорогу наобум, они создали особый тип “рокамбольного” повествования, где приключениям несть числа. Они приспособили традиционный “черный” роман к романтической эстетике, превратили его в “сенсационный” роман. Преступник и благородный мститель сделались любимыми героями тогдашних читателей. Публике нравилось переживать из-за ерунды, она привыкла поглощать ежедневную порцию приключений — хороший роман-фельетон подавал сюжет, нарезанный тонкими ломтиками, подогревая всякий раз интерес с помощью неожиданных перипетий, театральных эффектов. Эти приемы стали пружиной действия, более того — сутью мелодрамы. Они управляли интригой, композицией и даже отбором персонажей. Благодаря им роман-фельетон превратился в машину, работающую в автономном режиме, тянущую на предельной скорости сюжетный караван из сотен страниц. Она ничем не напоминает часовой механизм новеллы. Но в скором времени громоздкая машина развалится, оставшиеся шестеренки перейдут по наследству к детективу. Пока же, то есть примерно в 1860 году, роман-фельетон полностью игнорирует детективную новеллу, несмотря на громкий успех Эдгара По.

И тут появляется Габорио. Он родился в 1832 году в Сожоне, начал карьеру как журналист, потом, в 1866 году, опубликовал роман-фельетон “Дело Леруж”. Ободренный читательским успехом, он выпустил книга “Убийство в Орсивале” (1867), “Дело № 113” (1867), “Господин Лекок” (1869), “В петле” (1873) и ряд других, менее значительных. В творчестве Габорио соединились традиции Бальзака и романа-фельетона. От Бальзака пришел серьезный, наставительный тон. Габорио ставил целью изображать нравы общества, расследовать семейные тайны. Но он писал для читателей “Пти журналь” и вынужден был подстраиваться под них. И поскольку дарование у него было весьма скромное, читать его нынче нелегко. Но все же Габорио занимает важное место в истории детектива — он понял или, вернее, почувствовал, что это должно быть целиком вымышленное произведение. Он попытался соединить роман-фельетон и детективную новеллу, ввел в традиционное повествование полицейского, пользующегося излюбленными методами Эдгара По. Когда Лекок заявляет: “Я отбрасываю свою индивидуальность, чтобы примерить личину преступника. Я перестаю быть агентом Сюрте и превращаюсь в этого человека — кем бы он ни был”, он подражает шевалье Дюпену и предвосхищает Мегре. Он не способен, подобно Дюпену или Господу Богу, увидеть преступника насквозь, проникнуть в глубины сознания. Он выбирает иной путь. Лекок исследует душу, характер человека — мятущегося, спасающегося бегством. Ему открывается сущность людей — смутный, ускользающий образ, что заставляет его больше пользоваться индуктивным, а не дедуктивным методом рассуждений. Лекок лишен внешнего блеска. Он часто ошибается. Но он гораздо жизненней Дюпена. Он не расследует загадочные тайны, “убийства в запертой комнате”, он исследует характеры. Загадка не в вещах, а в людях, она носит психологический характер. В каком-то смысле ее просто не существует — это чистая видимость. Персонажи с самого начала находятся в конфликтной ситуации, но читатель, не ведая, о чем они думают, что утаивают, ни в чем не может разобраться. Главная задача полицейского — не раскрывать смысл абсурдных на первый взгляд улик, а проникнуть в прошлое героев. Мы видим историю с изнанки, а ясновидящий сыщик выворачивает ее на лицевую сторону. Разумеется, тайной приходится пожертвовать: все внимание уделяется преступнику, а разгадка оказывается весьма банальной. Но роман начинает напоминать детектив. Построен он, во всяком случае, по-новому.

И все-таки это еще не детективный роман. Это детективная новелла, вокруг которой накручена традиционная мелодрама. Едва Лекок добирается до разгадки, Габорио тут же подсовывает нам биографии всех подозреваемых. Он возвращает действие вспять (ретроспекция отнюдь не новейшее изобретение) и выпускает на волю затаившийся роман-фельетон. Мы до мельчайших подробностей узнаем все обстоятельства, приведшие к преступлению, и победа ускользает от Лекока — не он, а писатель привел нас к разгадке. Ф. Фоска в книге “Теория и техника детектива” (1937) цитирует статью из “Таймс литерери саплимент”, где критик, защищая Габорио и его современника Уилки Коллинза, разделяет заблуждения романистов: “При всей любви к тайнам они в первую очередь были писателями и стремились создавать полноценные романы. Они не предполагали, что в книге детективная загадка может быть интересна сама по себе. Для них исследование характеров было не менее важно, чем интрига”. Нет. Габорио прекрасно знал, что “в книге детективная загадка может быть интересна сама по себе”. Он не ведал, что загадка убивает книгу.

И вновь мы столкнулись с двойственностью детектива. Если рассуждения доминируют, правдоподобие разрушается и романное начало деградирует. Если тайна не может никого поставить в тупик, детектив утрачивает магическую притягательность, специфический фантастический отсвет. Чтобы точнее сформулировать проблему, можно сказать, что преступление предстает в двух различных аспектах: как произведение (заранее обдуманный план, хитроумная подготовка, поиск способов отвести подозрение и как следствие — идея образцового преступления), рождающее вопросы: кто? каким образом? — и как деяние (важны мотивы, непредсказуемое поведение преступника), где главный вопрос: почему? Но, по всей видимости, детективный роман в отличие от новеллы не может одновременно заниматься и преступлением, и преступником. Либо преступление заслоняет преступника (роман-загадка), либо преступник заслоняет преступление (психологический роман), Колебания Габорио совершенно понятны. Он решил играть одновременно две партии. Он проиграл, как и многие после него, не разглядев живую связь — отчетливо различимую в его собственном творчестве, — соединяющую тайну и расследование, чудесное и загадочное, ту связь, что может превратить роман-загадку в роман.

И все же Габорио оставил нам подлинного героя детективного романа — Лекока. Дюпен был сыщиком-любителем, Лекок — полицейский. Тут есть одна тонкость: англичане, как правило, предпочитают сыщиков, французы — полицейских. Сыщик — культурный человек, джентльмен. С благородным изяществом он берется за дело, оценивает его как знаток, как истинный дилетант. Он любовно исследует преступление, как редкую находку, ему нравится рассуждать о нем. Сыщик вошел в литературу в облике богатого бездельника, интеллектуала, который ищет достойного применения своим способностям.

Полицейский, напротив, всегда образцово-показательный — без долгих слов он берется за дело. Если он служит в полиции, у него нет иного выбора. Но какой бы ни была его профессия (он труженик — адвокат, журналист, писатель), он тут же начинает действовать, бросается в бой. Он следует своей интуиции и, рассуждая здраво, не обременяет себя теориями. Сыщика интересует загадка, полицейского - “дело”. Мы потом уточним эти определения, сейчас они позволяют нам наметить основные тенденции. Едва появившись на свет, детектив развивается в двух направлениях, соответствующих особенностям национальных характеров. Можно без преувеличения говорить об английской и французской школах. А почему тогда не о немецкой, итальянской или русской? Вопрос сложный. Наверное, одни народы испытывают жгучее влечение к таинственному, необъяснимому, а другие ( в особенности романские) остаются равнодушными. Что ж, таков и сам детектив, возникший от брака солнца и тени, описывающий борьбу сил света и тьмы в контрастных черно-белых тонах.


^ Французский детектив с 1900 года по 1939 год


Габорио породил Конан Дойла, Конан Дойл — Леблана. Но это было влияние “от противного”. Придумывая Арсена Люпена, Морис Леблан пытался создать антипода Шерлока Холмса. Поскольку один был воплощением Англии, другой должен был олицетворять Францию — Францию тех лет, униженную разгромом 1870 года, шовинистически настроенную, мечтающую о реванше, романтичную, великодушную, как Гаврош, и остроумную, как Сирано. Сартр точно подметил в “Словах”: “Я обожал Сирано уголовников — Арсена Люпена, не подозревая, что своей исполинской силой, насмешливой отвагой, истинно французским складом ума он обязан тому, что в 1870 году мы сели в лужу” [Capтp Ж.-П. Слова. М.: Прогресс, 1961. С. 91. Пер. Ю. Яхниной].

Люпен — это миф. Леблан не придумал его — он его открыл. В каком-то смысле Люпен реальней, чем Леблан. Персонаж в конце концов поглотил автора. “Страшное дело, — признавался Леблан, — он всюду меня преследует. Не он моя тень — я стал его тенью”. Люпен возник в один прекрасный день на борту теплохода, плывущего в Америку, — обаятельный юный денди: игриво подкрученные усы, нежный взгляд, тонкие гибкие пальцы фокусника. В футляре фотоаппарата, висящего на плече, — похищенные бриллианты. Так появился на свет джентльмен-грабитель.

Он быстро сделал блестящую карьеру, дурача полицейских, разбивая сердца, разгадывая со сверхчеловеческой проницательностью самые невероятные тайны. Уже сам Шерлок Холмс заинтересовался этим новоявленным профессором Мориарти. Но Холмс — всего лишь человек или еще того менее — мозг! Английский мозг, воспитанным Спенсером и Стюартом Миллем. Его рассудительные рассуждения не поспевали за люпеновским даром импровизации. Холмс был бит, унижен, выдворен под взрывы хохота. А Люпен тотчас возмужал. Или, вернее, в нем открылись таланты, о которых писатель не подозревал. Люпен превзошел Люпена. Невероятный ум, эрудиция, бешеная энергия позволяли ему постигать темный смысл древних преданий, проникать в тайны, сокрытые в глубине веков. Он разгадал секрет “Полой иглы”. Затем, отказавшись от истории ради политики, заполучил знаменитый список депутатов, замешанных в афере Панамского канала. Все с удивлением обнаружили, что Люпен — не обычный человек. Да и человек ли он? Он вечно меняет обличье. Даже Леблан иногда путается. Виконт д’Андрези, полковник Спармиенто, Орас Вельмонт, князь Сернин, Джим Барнет, дон Луис Перенна... Люпен многолик, как жизнь, любовь, мечта. Он кудесник, стремящийся превзойти самого себя, чтоб вернее нас очаровать. Мы прочли “813”, “Три преступления Арсена Люпена”, и сомнения рассеялись: Люпен, узник тюрьмы Санте и начальник полиции, защитник национального суверенитета и безнадежный влюбленный, — конечно же, сверхчеловек. После “813” нечто неуловимое, странное и таинственное проникает в романы Леблана (“Золотой треугольник”, “Остров Тридцати гробов”, “Зубы тигра”, “Графиня Калиостро” и др.) — как если бы автор перестал управлять своим героем. Став легендой, Люпен преобразился: теперь он попеременно бессмертный авантюрист, рыцарь, завоеватель, первопроходец, маг и чародей, болтливое божество, забавляющее себя и нас историей своей одиссеи — символом наших повседневных битв, неутолимой жажды чуда.

Немного сентиментальный, ценящий тонкую игру страстей и шепоток признаний (все владелицы замков без ума от него), Люпен в то же время атлет, рекордсмен, типичный “американец”, он предприимчив и расчетлив, как современный промышленник. Курьерские поезда и гоночные машины — его излюбленные средства передвижения. Он точен, как часы. Умение держать противника (и читателя) в напряжении у него в крови. Ярый патриот, почти как Дерулед или Баррес, Люпен страшен во гневе — он не просто уничтожает врага, он его высмеивает. Он фехтовальщик, как Сирано. “Я попаду в конце посылки” — и он вынуждает германского императора пожать ему руку. Донельзя щепетильный, педантичный в вопросах чести, обидчивый хуже любого мушкетера, он в то же время ведет себя как парижский сорванец. Он способен украсть башни собора Парижской богоматери и пожертвовать их в приют. Скромные вкусы сочетаются с любовью к внешним эффектам и тщательно подготовленным театральным развязкам. Он с наслаждением играет комедию, чтобы развеять меланхолию, отвращение к жизни, тоску по утраченному счастью. По своей натуре великий Люпен — слабак, который с блеском доказывает себе и нам, что он всегда всех сильней.

Скрытая пружина романов Леблана — унижение. В “Полой игле” Люпена спасает, выхаживает, вылечивает Раймонда, ранившая его выстрелом из ружья. Своего юного двойника, лицеиста Ботреле, Люпен водит за нос, глумится над ним, пробуждает в парне ненависть. В “Хрустальной пробке” Люпен раз за разом проигрывает депутату Добреку, он раздавлен, унижен, и читатель начинает терять веру в него. Таких примеров тьма. Люпена враги частенько застают врасплох, его отвлекают любовные приключения, и, в общем, не так уж он рвется в бой. Но если его провоцируют, ему бросают вызов, он преображается. Забыты вздохи и серенады, он распаляется, он архангел Михаил, поражающий дракона, он всемогущ. Люпен впадает в транс, это почти романтическое бегство в действие, поиск животворных начал бытия. Нередко кажется, что он хочет сгореть, распасться. Как нестойкий химический элемент при неосторожном обращении, он исчезает бесследно в зареве катастрофы. Как только одна из его ипостасей гибнет, происходит мутация: князь Сернин, к примеру, превращается в легионера дона Луиса Перенну. Но Люпен — разночинец и остается им во всех обличьях. Этот аристократ, утонченный сноб — подлинное воплощение народа. Он неуловим, поскольку ни на кого не похож: он — это мы все. Он царствует в театре теней, во дворце иллюзий; это театр на службе у романа-фельетона.

Скажем так: люпеновский миф — лишь один из моментов в развитии французского национального сознания. Но добавим, один из решающих — Леблан трансформировал коллективную мечту. До Люпена был народный роман, роман-фельетон, после — детектив. До него свирепствовала мелодрама — похищенные дети, патетические признания, разбитые сердца, бурные страсти; до него царила эпоха дилижансов, подозрительных трактиров, дуэлей, скачек при луне, таинственных замков, томящихся влюбленных; все это напоминало средневековье. Уже выработался устойчивый стиль: “Ах ты, мерзавец!.. Вина, да поживей!.. Таинственный всадник, надвинув шляпу на глаза, промчался поутру...” — и т. д. и т. п.

А после, какая перемена! Действие превратилось в расследование. Рассуждения управляют интригой. Ритм повествования невероятно ускорился. Ситуации неожиданно превращаются в свою противоположность. Мир стал новым, блестящим, непривычным и грандиозным: “Полая скала”, древний готический замок, где Люпен, одурманенный наркотиками, силится постичь значение слов “А по он”; замок “Тибермениль” (“Топор взмывает в воздухе дрожащем, крыло открылось, и восходишь к Богу”), где магическая формула скрывает тайну подземного хода. Леблан твердой рукой рисует невиданные ранее декорации: большой парижский отель, где зарезали банкира Кесельбаха, тюремный двор, гильотина, Париж тех лет — фиакры, автомобили, кафе. Историческим мелодрамам пришел конец. У нынешних тайн привкус газетных новостей: “Семерка червей”, “Красный шарф”, “Солнечные зайчики”... Они расследуются с поразительной энергией и быстротой.

“Частенько я по десять раз переписываю одну и ту же главу, — признавался Леблан. — Как в театре, я вижу своих героев, слышу их. И как в театре, нужно выстраивать каждую сцену, добиваясь равновесия частей, точности психологического рисунка, насыщенности действия; надо соблюдать строжайшую логику — и оставлять место для случайностей. Вот, мне кажется, лучший рецепт приключенческого романа”.

Но Леблан забыл сказать, что он первым, с поразительной изобретательностью, разработал все основные ситуации современных детективов: то повествователь оказывается преступником (прием, обеспечивший успех “Убийства Роджера Акройда” Агаты Кристи), то Люпен решает самые запутанные загадки на тему “запертой комнаты”, и никакой Диксон Карр не предложит более элегантных решений, то, наконец, автор с увлечением выстраивает цепочки дедуктивных выводов — виртуозно и насмешливо. Действительно, Леблан все предвосхитил, предсказал, придумал. И если он кажется сейчас немного старомодным, то потому лишь, что самые эффектные свои приемы, как сам признавался, он заимствовал из театра, а современный детектив, полностью вымышленный, строится как фильм. Леблан мыслит сценами, детектив — образами. Луи Фейад, экранизировав плохой роман-фельетон о Жюдексе, привлек миллионы зрителей. Жюдекс — Люпен для бедных, — обретя вторую жизнь в кино, стал воплощением темных сил подсознания, проекцией нашего безумия, той части раздвоенной души, где гнездится страх. Кино, соединившись с литературой, помогает побороть ужас бытия.

Современник Леблана Гастон Леру поведал читателям о приключениях Рультабия. “Тайна желтой комнаты” и “Духи дамы в черном” — знаменитые романы-фельетоны. Но они больше “фельетоны”, нежели романы, а еще точнее — “жестокие романсы”. Леру создал “Трехгрошовую оперу” для юного сыщика, который творит чудеса, “найдя верный ход рассуждений”. Все чрезмерно в этих книгах — патетично, тяжеловесно, наивно. Но Леру, быть может, сделал для детектива больше, чем Леблан, — он популяризировал методы Шерлока Холмса. Он изложил их общедоступным языком, все разъясняя и разжевывая. Рультабий отнюдь не интеллектуал. Он идет от причины к следствию, от правила к выводам с примерным прилежанием. Успех собственных рассуждений каждый раз восхищает его, и своим восторгом он непременно делится с читателем.

“Тайна желтой комнаты” навсегда отбила охоту читать “Хлебоношу”, “Позорника Роже” и прочие лубочные сочинения. Детективный сюжет стал основным типом повествования — чарующим, непредсказуемым и плодотворным.

Аналогичное и не менее сильное влияние оказал “Фантомас”. Аллен и Сувестр изобрели множество таинственных ситуаций, вслед за Лотреамоном они дали волю почти потусторонней жестокости. Вот почему Филипп Супо писал: “Подлинный приключенческий роман, то есть “Фантомас””... Гийом Аполлинер: “По богатству вымысла “Фантомас” — одно из величайших произведений мировой литературы”. Робер Деснос, Блез Сандрар, Анри Дювернуа, Арагон, Колетт, Франсис Карко, Макс Жакоб, Кено, Кокто восславили Фантомаса, видя в нем особую форму поэзии, неотделимую от фантастики. Но Аллен и Сувестр пренебрегали логикой вымысла, системой доказательств, не заботясь о том, чтобы украсить повествование эффектными фразами, броскими концовками, драматическими умолчаниями. А Леру проявил себя искусным постановщиком сцен разоблачений — неожиданных, ошеломляющих, невозможных и логичных. После него и благодаря ему можно было переводить англоязычных авторов: читатель был готов благосклонно встретить их и не был обманут в своих ожиданиях. Он выучил правила игры.

Вот почему большие детективные серии, появившиеся в 1927 году, имели оглушительный успех. Издательство “Ашет” и раньше печатало Эдгара Уоллеса, Филиппа Оппенгейма, Э.К.Бентли и других популярных англоязычных писателей, но нерегулярно. Альбер Пигас первым понял, что подростки, увлекавшиеся похождениями Арсена Люпена и Рультабия, возмужали и жаждут серьезных развлечений — ловко написанных книг, предлагающих поломать голову над невероятными загадками. Он создал серию “Маска”. О ней нынче забыли, а она не уступала по популярности послевоенной “Черной серии”; Альбер Пигас пользовался не меньшим авторитетом, чем Марсель Дюамель. Первый же опубликованный им роман, “Убийство Роджера Акройда”, столь необычный и парадоксальный, имел оглушительный успех, отголоски которого слышны до сих пор. Воцарился детектив-загадка — новый, интеллектуальный жанр, достойный внимания эрудированных читателей.

Серия “Отпечатки пальцев” под проницательным руководством Александра Ралли знакомила публику с лучшими английскими и американскими детективами. Он отбирал наиболее показательные произведения, незамедлительно послужившие образцами для французских писателей. А Пигас, учредив Премию приключенческой литературы, которая сразу стала почетной и престижной, предоставил французам возможность померяться силами с лучшими зарубежными мастерами. И тогда появились Пьер Вери, ставший первым лауреатом (роман “Завещание Бэзила Крука”), Станислав Андре Стеман (“Шесть мертвецов”), Жан Боммар (“Китайская рыбка”), Ив Дартуа, Пьер Нор, Пьер Буало, Пьер Апестеги, а в “Нувель ревю франсез” Ноэль Вендри начал печатать любопытнейшие книги о расследованиях г-на Аллу.

Эти писатели ничем не уступали своим англоязычным соперникам, но, подчинившись жестким принципам детектива-загадки, они все же старались, более или менее осознанно, освободиться от правил, сформулированных Ван Дайном. Пьер Вери предложил называть детектив романом тайн. Самые значительные свои произведения он создал для кино: “Пропавшие из Сент-Ажиля”, “Убийство Деда Мороза”, “Гупи Красные руки”; его больше интересовало воссоздание атмосферы таинственного, нежели следование мелочной логике. После романов “Убийца живет в доме № 21”, “Козыри мистера Венса” и других, заслуженно знаменитых, Стеман вскоре забросил жанр детектива-загадки, в котором так преуспел. Пьер Нор, профессиональный разведчик, был слишком свободолюбив, чтобы рабски подчиняться выдуманным другими правилам. Он выбрал шпионский роман, принципиально отличающийся от детективного. Единственный французский писатель, чувствовавший себя уютно в рамках столь быстро канонизированного жанра, был Ноэль Вендри. Профессиональный следователь, он лучше других разбирался в технике дознания. Богатая фантазия позволила ему создать поразительные загадки, продемонстрировать несравненную виртуозность: “Дом-убийца”, “Волк из Гранд Абуа”, “Сквозь стены”. Но его книги, скучные и схематичные, как математические формулы, убедительно доказывают, что детективный роман, перестав быть романом, засыхает на корню.


Итак, накануне второй мировой войны французский детектив все еще ищет свое лицо. Были созданы значительные произведения, но — в подражание английским образцам. Один лишь Сименон избежал чужих влияний и, невзирая на изменчивую моду, сумел создать собственный, глубоко индивидуальный художественный мир, противопоставить Фило Вансу, Эркюлю Пуаро, Мерривалю и Куину комиссара Мегре.

Всем известно, как Сименон после периода упорного, последовательного и вдумчивого ученичества начал печатать у Файара в 1931 году первую серию романов о Мегре. Он принял правила игры: раз читатели требовали детективы-загадки, он и предложил им загадки, но его комиссар не был обычным полицейским. Он ничем не походил на шевалье Дюпена. Дедукция, глубокомысленные рассуждения — не его конек. Мегре не пытается объяснить, он стремится понять. Не преступление, а преступник интересует его. По сути, он лишь отчасти следователь, он скорее врач, адвокат, духовник, нежели комиссар полиции. В первую очередь он “ловец человеков”. Показателен даже отбор улик у Сименона: не отпечатки пальцев или забытая вещь важны для него, а жест, слово, взгляд, молчание. Читатель должен задаваться только одним вопросом: если б я был убийцей, поступил бы я так, произнес эти слова? А из этого следует, что преступление мог бы совершить и читатель, то есть любой нормальный человек, жертва обычных страстей. Для Мегре решить задачу — значит въяве пережить психологический кризис, приведший к трагедии, а не только распознать, методы преступления. Читатель должен проникнуться симпатией к правонарушителю. А Мегре тут как тут — одной рукой он держит руку преступника, другой — нашу с вами и против воли соединяет их вместе. Мегре создан из особого вещества — плотного, тяжелого, прочного. Надо быть сильным, полнокровным, чтобы вживе ощутить все страсти, терзающие дух и плоть. Мегре обладает особым чутьем, своего рода инстинктом, позволяющим распознавать невидимые излучения, исходящие от людей и предметов (в них тоже скрыт свой тайный смысл, в них есть душа). Роль Мегре — не доказать, не распознать, а — если можно так выразиться — стать адвокатом, взять на себя чужую вину. Причина преступления всегда коренится в духовной или моральной ущербности, и Мегре превращается в донора. Он сообщает больному тепло, жизнь. Одно его присутствие изменяет настроение персонажей. Они успокаиваются, расслабляются, делаются нормальными людьми, и постепенно преступление отдаляется от них, теряет смысл. Не произнося ни слова, Мегре поглощает вредоносное излучение, нейтрализует его. И, наконец, убийца может поведать о преступлении. Он чувствует, что Мегре сам совершил его, пережил, разыграл, постарался забыть. Человек может признаться себе подобному. Благодаря Мегре преступник не вычеркнут из людского сообщества.

Но мы ушли в сторону от романа-загадки и, может быть, вообще от детектива. Детектив бывает страшным, но никогда — серьезным. Он вечно ускользает, уводит нас от реальности. А Сименон хочет высказать правду о человеческом существовании, передать драму человека, облыжно обвиненного судьбой. Даже соблюдая правила детектива, он изгоняет вымысел. Волшебному, фантастическому он предпочитает повседневное. Вот почему его нельзя считать “детективщиком”. Его числят среди великих мэтров жанра исключительно по недоразумению. Он ученик Бальзака, а не Эдгара По.

Был и другой “вольный стрелок”, стремившийся обновить детектив и немало для этого сделавший, — Клод Авелин. В 1932 году он опубликовал у Грассе роман “Двойная смерть Фредерика Бело”, а несколькими годами позже — “Абонент линии У”, предпослав им рассуждения о детективе, где старался реабилитировать жанр в глазах “серьезного” читателя. Обе книги — детективы-загадки, и автор убежден, что подлинный детектив никаким иным и быть не может. И в то же время он понимает, что одних логических рассуждений недостаточно, чтобы оживить детектив, что нужны иные средства [Cм. статью К. Авелина в настоящем сборнике. - Прим. перев.]. Он дает прекрасное определение: детектив — это роман-расследование. Но кто же следователь?

Если речь идет — что кажется неизбежным — о постороннем человеке, о сыщике (профессионале или любителе), то очевидно, он никогда не будет безраздельно увлечен загадкой, которую пытается разрешить. Даже если он близкий родственник убитого (“Двойная смерть Фредерика Бело”) или друг обвиняемого, сюжетная схема остается прежней: таинственное преступление, анализ улик, отсев подозреваемых и разгадка. Надо только добавить чувств, угрызений совести, оживить тайну, но все это будут внешние украшения. А какое чувство в первую очередь передает детектив? Любовь, ревность, ненависть, алчность? Нет, страх. Лишь на страхе может основываться сюжет. Для того чтобы герой приключенческого романа действительно выстрадал разгадку, его жизнь должна быть в опасности, загадка должна быть его загадкой, а не чужой тайной. А это значит, что он не может быть сыщиком и, следовательно, детектив должен строиться иначе, чем традиционный роман-загадка.

Чтобы остаться подлинным романом, которому присущи сомнения, неопределенность, неожиданные отклонения, случайности, роман-следствие должен отказаться от дедуктивного метода — отличительной черты полицейского расследования. Роман-следствие — это мучительные и, быть может, тщетные поиски истины, вслепую, на ощупь. Детектив-загадку нельзя усовершенствовать. Его можно только заменить. Одной правды характеров недостаточно, чтобы превратить загадку в роман, как тешила себя иллюзией Дороти Сейерс. “Автор детектива, — писала она, — должен решить более сложную психологическую задачу, чем обычный романист. Его персонажи обязаны соответствовать не только прошлому, но и заранее предопределенному будущему. Это не значит, что их психологический портрет обязательно будет искусственным, неудачным — просто писатель должен с самого начала найти верное соотношение характеров и интриги”.

Но детективу ни к чему заботиться о психологии. Это одно из условий игры. Детектив не пытается стать “высокой литературой”, смысл его существования в том, что благодаря вымыслу весь мир вызывает подозрение, реальность рушится и исчезает. Детектив рождает галлюцинации, как наркотик. Его надо принимать таким, как он есть, не пытаясь выдать за что-то иное. Но это отчетливо поймет новое поколение писателей накануне второй мировой войны.


^ Современный детектив


Роман-загадка сосредоточил внимание на детективном расследовании и крайне редко использовал страх как источник действия не только по “техническим причинам”, но также — и в первую очередь — потому, что это жанр мирного времени. Все ужасы первой мировой войны выпали на долю военных, во вторую расплачиваться пришлось штатским. Первая обострила жажду жизни, развлечений; вторая разрушила само представление о счастье. В первой мировой войне были победители, после второй остались только выжившие. Страх, бывший некогда роскошью, стал повседневным чувством, ощущением краткой отсрочки перед неминуемым концом света. Мы верим в прогресс, поскольку наука преображает жизнь, и в то же время боимся, ведь теперь она способна нас уничтожить. Между наукой и мировой войной существует таинственная связь. Детектив, рожденный верой в торжество науки, был, разумеется, глубоко затронут современным пессимизмом, но не погиб, а, напротив, возродился.

От Эдгара По до Агаты Кристи бесконечно развивалась и совершенствовалась техника расследования, а чувство страха скрывалось, подавлялось. Теперь пришлось вернуться вспять. Тайны, которые детектив изначально пытался разрешить, достались ему в наследство от “черного” романа, а тот вытаскивал на свет божий детские страхи. Он использовал на свой лад сверхъестественные, загробные ужасы, но они появляются чаще в зрелом возрасте, когда сознание уже может назвать, указать и частично изгнать их. Страх дает детективу исходный толчок, позволяющий действию развиваться в заданном ритме. Но смутная боязнь потусторонних сил постепенно ослабевала, использовались все более тонкие, изысканные методы расследования, и фундамент раскололся — страх исчез. Теперь все стремились избавиться от старых суеверий: мир представал перед человеком прозрачным, покорным, полностью постижимым. Разум торжествовал. И хотя в любом детективе есть что-то от “черного” романа — достойного всяческого уважения, — его традиция стала исчезать, вытесняемая романом-загадкой. Это ясно видно в книгах Карра или Куина: писатели тщетно пытаются вызвать чувство ужаса с помощью жалкой театральной фантастики. Детектив, превратившись в игру, перестал быть драмой. Читателя убаюкало чувство безопасности.

Началась война. Она навсегда оставила в душах свой след. Она научила нас отчаянию, презрению к людям. Она разрушила веру в жизнь, сделала страх достоянием взрослых. Веками люди считали, что мир опасен, что он тайно соединяется с потусторонним враждебным миром. Затем вещи стали открывать свои тайны. И неожиданно возник новый вид зла — чудовищный союз людей и вещей, рожденный войной. Прежний человек-вещь, призрак, мог посещать нас во сне — наяву мы его не боялись. Но человек-вещь, вечное отродье Франкенштейна, возник в новом обличье — фанатика. Толпа, развращенная многолетней идеологической накачкой, под действием пропаганды приняла новые жизненные ценности, отравленные ядом дурных страстей. Гнев пропитал логику, злоба спряталась под маску искренности, властолюбие и мечта о счастье так переплелись, что война стала единственно возможной формой диалога между членами разных обществ. Время палачей возродило “черный” роман. Оно принесло ему недостающий элемент — ненависть. Оно снабдило его философией. Кончились миленькие романтические треволнения. Человек осознал, что он ничто, что частная жизнь — иллюзия, что он живет на вулкане. Ведь ненависть безжалостна: она неизбежное порождение злобного фанатизма, судорог мысли, скованной чудовищным суеверием. Смерть врага не просто предрешена — она неизбежна. Это микроб, плесень, которую надо уничтожить.

Когда целый континент становится бойней, когда изуродованные трупы превращаются в навоз, когда их вовсе перестают замечать, тогда отступает даже страх. Гигантские масштабы делают резню бессмысленной, превращают ее в зрелище. Чудовищность преступления оправдывает его. Мы уже по ту сторону разума, морали, добра и зла. Мы на другой планете. Гуманизм стал пустым звуком. Ужас, въевшийся в душу, изменил наше зрение: мир кажется странным, он заполнен субстанциями вещей, подобно нефигуративной живописи.

Чувство страха стало столь острым, что никакими доводами разума его уже не заглушить. Все рациональное в детективе кажется стерильным и старомодным. После первого этапа развития жанра — рождается “черный” роман, затем детективная новелла, потом расцветает роман-загадка — начинается следующий цикл: возникает новый тип “черного” романа, прежний детектив увядает и умирает. Принципиально иная разновидность детектива появится в 1950-е годы. А пока новый роман, детище войны, захватывает власть с помощью “Черной серии”.

Ее создатель, Марсель Дюамель, четко обозначил свою программу на суперобложках первых книг, изданных в 1945 году:

“Читатель, остерегайся томиков “Черной серии”: отнюдь не каждый может бесстрашно приняться за них. Любитель загадок в духе Шерлока Холмса не найдет в них ничего для себя интересного. А воинствующий оптимист — тем более. Аморальность, допускаемая в подобных произведениях только для оттенения традиционной морали, здесь не менее уместна, нежели добрые чувства или аморализм. А дух конформизма отсутствует начисто. Тут видишь полицейских, еще более развращенных, чем злоумышленники, которых они преследуют. Симпатичный сыщик не всегда раскрывает тайну. А иногда и тайны нет. Бывает, нет даже сыщика. Что же тогда остается?

Остаются страх, жестокость, низкие, презренные события: драки, убийства. Как в хороших фильмах, состояние души героев передают их поступки, и читателям, жадным до психоанализа, придется интерпретировать эту гимнастику. Есть еще любовь, грубая, животная, необузданные страсти, беспощадная ненависть — все те чувства, что крайне редко допускаются в цивилизованном обществе, а здесь их в избытке. Описываются они совсем не академическим языком, царит “черный” или “розовый” юмор”.

Страх, жестокость, насилие — центральные понятия времени. Хватит загадок, хватит риторики; события должны мелькать с калейдоскопической быстротой, как в кино, заявляет новый роман. Он идеально соответствует послевоенным вкусам. Экзистенциализм вошел в моду. Театр принялся за Кафку и Камю. Кинематограф демонстрировал фильмы ужасов. Холодная война столкнула два мировых сообщества. Во всем мире, в Латинской Америке, в Греции, в Малайзии, начались восстания. Гротескное и страшное слово “путч”, напоминающее взрыв гранаты со слезоточивым газом, вошло в повседневный язык. Хроника текущих событий превратилась в гигантский “черный” роман: камеры пыток, тюрьмы, набитые заключенными, скандалы, наркобизнес, лицемерная пропаганда и карательные отряды. Деньги правили миром, который нехотя, с трудом выбрался из подполья; все надо было передумать, переделать, переписать.

Вот тогда-то и появился Лемми Кошен, “чрезвычайно опасный человек” — современный герой, убийца, шпион. Дон Жуан, полицейский, прячущий в глубине сердца голубой цветок. Он тотчас сразил наповал французского читателя. Его насмешливые речи, пропитанные виски и спиртом, его победоносная непринужденность возвращали народу-подкаблучнику вкус к воинственности. Этот буян, что обращался к судьбе на “ты”, заставлял смерть опускать глаза, соблазнял женщин на лету, шутя опустошал бутылки виски, припечатывал пулей и метким словцом с язвительной невозмутимостью, вовремя напомнил нам, что быть победителем не так уж плохо. В 1918 году у нас вошел в моду стиль “фронтовик”. В 1945-м мы не были столь самоуверенны. Джентльмены Питера Чини предложили нам новый стиль — “блатной”, “рубаха-парень”, ловкач, скорее француз, чем англосакс. Мы обнаружили у них наши национальные достоинства (или, если угодно, недостатки) — сметливый эгоизм, обостренное и высокомерное классовое чутье, любовь к инструкциям, драчливость, закоренелую склонность к мистификациям и неодолимую тягу к выпивке. Восхитительная небрежность делала все эти качества неотразимо утонченными. Никакой неряшливости: жаргонные словечки казались милым чудачеством, а не хамством. Толпа была завоевана, соблазнена, как юная девица, Лемми Кошеном, этим обаятельным “томми”, рыцарем и шалопаем. Питер Чини прославился. Отчасти заслуженно.

Отчасти, поскольку новый тип детектива он не создал. Справедливо отвергнув роман-загадку, он сохранил расследование как принцип построения сюжета. Глупо отказываться от этого элемента традиционного детектива: всегда надо кого-то идентифицировать или отыскать, кто-то прячется с первых строк, за ним гоняются преступник или сыщик. Питер Чини в этом смысле наследник Бухема и Хемметта. “Черный” роман в его понимании — это детектив “действия”. Но, поскольку его герои — почти всегда двойные агенты, действие перестает быть линейным, как у предшественников, чрезвычайно запутывается. Тайна двойного агента лежит в основе всех книг Чини, однотипных по сюжету. Одного двойного агента мало — загадка будет совсем простенькой, трое или четверо много — ничего не разберешь, и автор оставляет двоих — мужчину и женщину: прекрасную шпионку, которая, быть может, не предаст, и разведчика, который может предать; она влюбляется, чтобы предать, или предает ради любви; он не любит, но разыгрывает влюбленного, не предает, но разыгрывает предателя и т.д. Можно высчитать общее число возможных комбинаций, и каждой будет соответствовать какой-нибудь роман Чини: либо об О’Хара, либо о Кэллегене, либо о Лемми Кошене.

У слабого писателя прием быстро бы наскучил, ведь читатель сталкивается с серьезными трудностями — он понимает только то, что ему соблаговолят сообщить, и абсолютно не способен предвидеть ход событий. Поскольку двойной агент всегда притворяется, что обманывает друга, дабы провести врага, то надо постоянно истолковывать его поведение, правильно интерпретировать. Каждый раз надо ломать голову, какую очередную ложь он заготовил, какую реакцию хочет спровоцировать. Нет более улик, рассуждения становятся фактами. Поэтому общий смысл интриги меняется от главы к главе. И вскоре отказываешься от попыток что-либо предугадать. Роман начинает походить на спектакль, что, вероятно, в принципе характерно для “черного” детектива.

Вдобавок действие, как правило, происходит в настоящем, в соответствии с кинематографическим принципом монтажа — чтобы можно было интерпретировать события, они должны представать в виде отдельных сцен. В книгах Чини нет последовательного повествования — только цепь эпизодов, соединенных внутренним монологом главного героя, что придает персонажам облик кинозвезд. Разумеется, речь идет не о романтической внешности, заразной, как болезнь, — это чисто техническая характеристика, создаваемая стилистическими средствами. Основу образа составляет актерская выразительность. Лицо — это не просто персонаж, это уже личность. В нем воплощается сама жизнь лицо важнее, чем любое из его выражений. Лемми Кошен навсегда подарил свою внешность актеру Эдди Констентайну.

Питер Чини привнес в детектив жизнь, которую раньше туда не допускали, вязали рассуждениями по рукам и ногам, прежде чем выхолостить. Теперь она хлынула через край и если не породила собственный стиль, то создала оригинальную манеру повествования, нетривиальный слог. Переводчики, которых набрал Дюамель, прекрасно передавали американскую разговорную речь, выработав особый жаргон “Черной серии”, французский “сленг”, так подходящий к новомодным плутовским романам.

Итак, благодаря Чини возник новый жанр, промежуточный между детективом и обычным романом. Это было бесспорное достижение — “черный” роман выкроил себе место в литературе. Он хотел быть неотесанным, “диким” романом и стал им.

И все-таки до подлинного послевоенного романа ему не хватало одной малости: жестокости. Формулу “крутого” романа предложил Джеймс Хедли Чейз в книге “Для мисс Блендиш нет орхидей”. Это отнюдь не обычный детектив, которому впрыснули дозу жестокости, у него особая структура, он утыкан лезвиями, как кактус колючками. “Крутой” роман предпочитает тему погони — тему мучения в чистом виде. Первая часть “Орхидей” — хищник уносит жертву, освободившись от более слабых соперников; часть вторая: свора устремляется по следу, распутывает все уловки твари и подает голос; часть третья: зверь затравлен.

Ничего более простого и действенного придумать нельзя. Конфликт — смертельная схватка. Преступник готов на все, действие доведено до пароксизма — от начала и до конца. Злодей не просто находится вне закона, он чудовище. Он не способен рассуждать, он непонятен и тем ужасен. В полном смысле слова это чужой. Его поведение непредсказуемо, тревожно, загадочно. Он убивает не задумываясь, с наслаждением, и автору приходится все подробно описывать, поскольку считается, что он, как и читатель, не способен предвидеть события, проникнуть в намерения героя. У зверя нет будущего, его прошлое скрыто во мраке. И здесь рассказ ведется в настоящем времени, времени неожиданностей. Каждое слово, каждый жест врезаются в память. Этот странный убийца, несущийся по жизни во весь опор, дьявол и дитя одновременно, трогает нас до глубины души. Таинственно само сознание преступника, остающееся непостижимым до конца. Но именно желание узнать, понять во что бы то ни стало заставляет нас с неослабным вниманием читать самые ужасающие сцены. Оно позволяет писателю с невероятным хладнокровием, с жестоким спокойствием ученого-экспериментатора рисовать наиболее отталкивающие эпизоды. Он историк невероятного. Он только констатирует. <...>

В начале пути Чейз испытал влияние Кейна и Стейнбека. Тут нет ничего удивительного — романы “Почтальон звонит дважды”, “О мышах и людях” для многих послужили образцами. Но Чейз здорово умеет закрутить интригу. Иногда он использует поразительно красивые драматические ходы. Так, в “Погоне” преследуют предателя, который во время войны убеждал по радио англичан сложить оружие. Его голос знают все, и теперь он вынужден молчать, стать немым, чтобы спасти свою шкуру. Такие находки — крайне редкие — выдают подлинного писателя. Полсотни романов, созданных Чейзом (в том числе под псевдонимом Реймонд Маршалл), естественно, разнятся по своему уровню. Кинорежиссеры без особого воодушевления переносили их на экран — и успех был весьма сомнительный: “Падение”, “Облава”, “Ева”, “Поворот рукоятки”, “Увидеть Венецию и сдохнуть”.

Быстро завоевав авторитет у читателей, “Черная серия” познакомила их с многочисленными английскими и американскими романистами. Французские писатели, которых изредка привлекал Дюамель, были вынуждены брать иностранные псевдонимы: Терри Стюарт (ныне Серж Лафоре, печатающийся в “Черном потоке”), Джон Амила (не кто иной, как великолепный Жан Меккер; ему принадлежат едва ли не лучшие книги этой серии). В течение ряда лет издательство “Нувель ревю франсез” постоянно печатало американцев. К сожалению, тематика “черного” романа крайне бедна. Герой “очищает” город от скверны; благородный частный сыщик, рискуя угодить в тюрьму, вызволяет красавицу из беды; следователь должен за неделю спасти невиновного, которому грозит электрический стул; неудачный налет, гибель гангстера, деятельность преступной организации и т.д. Зачастую в этих произведениях подробнейшим образом описывается повседневная жизнь. Историк, который будет через сто лет изучать американское общество, найдет в “Черной серии” уникальный источник сведений о городских и сельских нравах и обычаях.

Напротив, характеры людей по большей части условны. Правда, авторы пытаются с помощью психоанализа обогатить психологию персонажей. Сама идея весьма привлекательна и, быть может, могла бы вывести старый детектив из тупика. Психоанализ открывает перед нами необычный мир, во многом напоминающий детективный. Подавленные влечения скрытно проникают в сознание под видом невинных желаний и коварно разрушают тончайшие механизмы памяти, суждений, воображения. Все происходит так, как если бы таинственный преступник завладел нашим мозгом и начал диктовать ему абсурдные поступки. Мы прячемся, как в бронированное убежище, в свой замкнутый мир, а невидимка проникает туда, с легкостью преодолевая толстые стены, которыми нравственность ограждается от искушений. Непрошеный гость злоупотребляет тайнописью, шифрами, паролями, могущественными, как заклятье. С помощью смутных образов, напоминающих поэзию сюрреалистов, он задает нам драматические загадки, от решения которых зависит наш душевный покой. А психоаналитик, приносящий избавление, как две капли воды похож на Шерлока Холмса.

Подобно великому сыщику, он только задает вопросы. Речи его таинственны, а приемы, уловки, выпады со стороны кажутся бессмысленными. Но по мельчайшим признакам он вычисляет противника, засекает его перемещения и начинает преследовать от мысли к мысли, от воспоминания к воспоминанию. По методу, по манере, по стилю психоаналитическое дознание напоминает детективное: сталкиваются две воли, мерятся силами два ума. Думается, что драматическое напряжение в психоаналитическом романе может быть очень велико. С наибольшим энтузиазмом теории Фрейда были восприняты в Соединенных Штатах, но при этом сильно упрощены и плохо поняты. Они породили поверхностное романтическое представление о подсознательном. Средний американец боится комплексов, как девушка из хорошей семьи боится случайной беременности. Комплекс — это своего рода беременность. Психоаналитик напоминает врача, делающего аборт, — он все вычищает и спасает приличия. Психоанализ сводится, таким образом, к духовной гигиене. Для американского детектива психоанализ лишь одна из мелодраматических тем. В “черном” романе невроз служит оправданием для убийцы. Психоанализ помогает описывать банальные или отталкивающие события, снимает вопрос об их эстетической или этической оценке. Оправдывая сексуальность, он дозволяет эротику — основной стержень “черного” романа. Но реально психоанализ вдохновил, пожалуй, только Хелен Юстис, получившую в 1947 году премию Эдгара По за роман “Горизонтальный человек”.

“Черная серия” предлагала в основном романы нравов, стремительные и жестокие, опирающиеся на расследование. Успех формулы подтвердило быстрое исчезновение всех прочих серий, пытавшихся эксплуатировать наследие прошлого <...>.

А что же делали французские писатели на протяжении десятка лет, когда все заполонил столь непривычный для нас жанр? Те, кто уже создал себе имя, продолжали в одиночестве трудиться. Например, Жак Декре, виртуозно описывающий расследования комиссара Жиля. Оригинальный, тонкий прозаик, он выпустил романов двадцать, причем многие из них заслужили долгую жизнь: “Три девушки из Вены”, “Птица-нож”, “Дым без огня”, “Истина седьмого дня”... А Лео Мале в ту пору решил создать французский “черный” роман. Незаурядный писатель, обладающий своеобразным чувством юмора, он выдумал Нестора Бурму, суперсыщика без гроша в кармане, богемного неудачника — забавного, циничного и хитрого, как парижский мальчишка. Подобный герой обязан был стать популярным. “Вокзальная улица, 121”, “Голубая кровь” ничем не хуже романов Чини. Но читатели требовали только американскую продукцию, им непременно хотелось перенестись в иной мир. Лео Мале появился слишком рано. Он разочаровался в детективах именно в тот момент, когда удача вот-вот должна была прийти. Ее сумели ухватить двое: Фредерик Дар и Альбер Симонен.

Создав комиссара Сан-Антонио, Дар довел до гротеска иронический стиль Мале. Патологическое добродушие, нарочито дурацкий раблезианский язык, комедийная неразбериха, грубовато-неприличная игра слов, громогласные шутки, нелепые каламбуры, бурлескные образы, безудержная клоунада — все как у Лео Мале, но только довольного, счастливого, уверенного в себе. С необыкновенной проницательностью Дар превратил детектив в сказку.

Симонен, со своей стороны, возродил арго в романе “Хрусты не трогать”. “Эта книга — детектив”, — сообщает в предисловии Мак Орлан. Хорошее свидетельство того, что “черный” роман воспринимали как детектив, тем более ценное, что Мак Орлан долгие годы входил в жюри, присуждавшее Премию приключенческой литературы. Да, действительно, это новый тип детектива и причем полностью написанный на арго. Уже не на искусственном сленге, а на подлинном арго. Мак Орлан подчеркивал: “На мой взгляд, детектив может войти в литературу наряду с другими произведениями, созданными на диалекте или профессиональном жаргоне. Описывая повадки профессиональных уголовников, автор использует в художественных целях язык своих героев, целиком переходит на него”.

Красивые образы, остроумный диалог, верный тон — этим нынче не удивишь. Историческое значение романа Симонена в другом. Мак Орлан точно отметил: “Красочная атмосфера парижской окраины, ее улиц, меблированных комнат, скрытых от чужого взора, сменила суету нью-йоркских трущоб”.

Симонен положил конец американскому засилью, создал французский “черный” роман. “Черная серия” начала изменяться, распахнула двери для национальных писателей. Огюст Лебретон (потом перешедший в издательство “Пресс де ла Сите”) выпустил цикл романов об уголовниках (самый знаменитый — “Мужской мордобой”). 1953 год может считаться поворотным. Читатель, подустав от гангстеров, рэкетиров, наемных убийц, мафии и организованной преступности, обратился к своим писателям, потребовав не только “черные” романы, но и романы тайн, строящиеся на тревожном ожидании — “саспенсе” [От англ. suspense — подозрение. (Так в книге. Согласно словарю, suspense – беспокойство, тревога ожидания, напряженное ожидание)]. Как сто лет назад, “черный” роман породил новый тип детектива.

Чтобы лучше понять это явление, надо возвратиться вспять и проследить историю “саспенса”. Как мы видели, он возник из союза кино и детектива. Его порождают тревога и страх. На заднем плане слышатся шаги неотвратимо надвигающегося возмездия. Преступник напрасно торжествует, рано или поздно он понесет кару. Читатель романа-загадки не сомневается, что в конце убийцу разоблачат. Но поскольку злодей скрывается до самой развязки, объяснение заменяет наказание. Читателю нечего бояться. Рассказ впрямую его не затрагивает. Если главный герой сыщик, то есть наблюдатель, человек, не имеющий отношения к преступлению, никак лично не заинтересованный, роман неотвратимо будет бесстрастным. Главное открытие Фр.Айлса состояло в замене рассказа о сыщике рассказом о преступнике. Главное открытие “черного” романа состояло в замене преступника на палача. Главное открытие новатора Уильяма Айриша — замена романа о палаче романом о жертве. В этом суть “саспенса”, романа-ожидания. Задача состоит в том, чтобы сконцентрировать скрытое эмоциональное напряжение, возникающее в начале романа-загадки, постоянно поддерживать его, подчинить ему расследование, короче — превратить детектив в замедленный триллер. Роман-загадка обращался к разуму, классический триллер бил поддых. Вся сила романа-ожидания в четко дозируемом страхе, вызванном неотвратимо приближающимися событиями. Но для того, чтобы читатель прикипел к роману, он должен отождествлять себя с героем, который может быть только жертвой. Тогда читатель погружается в повествование, как зритель — в серый тоннель экрана. Уильям Айриш первым увидел проблему и частично ее разрешил.

Проблема носила чисто литературный характер. Теперь речь шла не о придумывании улик и ложных ходов, не о технических приемах, но об искусстве. Кого сделать жертвой? Как вызвать к ней сочувствие? Айриш упрощает себе задачу. Жертва почти всегда беззащитна — ребенок, девушка, калека, а угрожает ей (автор хочет добиться максимального эмоционального напряжения) чудовище — сумасшедший, садист, не ведающий жалости. Разумеется, жертва сама бросается в пасть к волку (“Ангел”, “Невероятная история” и др.).

Айриш предпочитает повседневные уголовные драмы, и это обязывает его быть кратким. Едва читатель распознает, в чем заключена опасность, автор должен спешить, иначе кульминация пойдет на спад, а утрата повествовательного напряжения смерти подобна. Поэтому Айриш уверенно чувствует себя только в жанре новеллы. Его романы чаще всего представляют собой цепочки эпизодов, каждый из которых построен как новелла.

Хотя роман-ожидание и можно назвать замедленным триллером, медлительность его относительна. Она характерна только для первой половины рассказа, пока опасность еще скрыта. По мере приближения угрозы темп ускоряется. Вся притягательность романа-ожидания в его ритме. Но сильное воздействие производит только меняющийся ритм, соотнесенный с внутренним ритмом истории, использующий повторы, возвращения вспять, движение по кругу. Чтобы история превратилась в роман, у нее должен быть внутренний источник развития — задача, выглядящая неразрешимой.

Все это Айриш не учитывал. Он пользовался однотипными сюжетными конструкциями, на большее не хватало полета фантазии. Он не понимал, что жертва может быть не только добычей для хищника, что она может сопротивляться, попробовать перехватить инициативу. Айриш практически отказался от сюжетной загадки, сосредоточив все внимание на стиле. Никто лучше его не рисовал ночную жизнь, пустынные улицы, тоску одиночества, притаившегося в засаде убийцу. У него удивительное ощущение неведомого, странного. Он поэт тоски и страха, прирожденный романист, показавший всем, как надо писать детективы.

Пэтрик Квентин в каком-то смысле дополняет Айриша, поскольку он, напротив, отдавал себе отчет, что пружиной романа должна быть чисто психологическая загадка. Под псевдонимом П.Квентин писали соавторы Ричард У.Уэбб и Хью С.Уиллер — англичане, ставшие американцами. Их обширное творчество охватывает период почти в тридцать лет: первый-роман, “Дамский убийца”, вышел в 1932 году, последний — “И впрямь покойница” — в 1960-м. Но самые характерные романы Квентина— это его семь пазл: “Безумные пазлы” (1936), “Актерские пазлы” (1938), “Кукольные пазлы” (1944), “Ренские пазлы” (1945), “Чертовы пазлы” (1946), “Мексиканские пазлы” (1947), “Покойницкие пазлы” (1948). Квентин начал с неминуемых романов-загадок, но постепенно его любимые герои Питер и Айрис Дюлат стали существами из плоти и крови. Он предложил оригинальную концепцию детективной загадки: все подозреваемые весьма симпатичны и мысль, что один из них может оказаться преступником, приводит нас в возмущение. Тем самым загадка потеряла умозрительный характер, превратилась в драму. К несчастью, П.Квентин поддался искушению блеснуть мастерством. Слишком убедительные доказательства вины выдвигаются по очереди против каждого подозреваемого, и это сводит на нет исходный пафос книги.

Ближе других подошла к синтезу романа и детективной истории Патриция Хайсмит. Написала она не так много: “Незнакомец из Северного экспресса”, “Мистер Рипли”, “Убийца”, “Игра для живых”. У нее немало общего с Грэмом Грином: для нее преступник также является жертвой. Ради исследования поведения злоумышленника Хайсмит может пренебречь тайной, но отнюдь не правилами повествования — непредсказуемого, логичного, увлекательного. Здесь мы приближаемся к почти неразличимой границе, отделяющей обычный роман от детективного. Как только становятся интересны сами персонажи, а не их поступки, мы покидаем область детектива. Патриция Хайсмит балансирует на рубеже, с трудом сохраняя равновесие. Ее притягивает роман — познание человека. А детектив — это горестное и восхищенное удивление происходящим. Раз жанр не может отказаться ни от загадки, ни от расследования — иначе он погибнет, значит, в нем заложена одна из кардинальных идей — неотвратимость поражения в неравной борьбе. Справедливость этой гипотезы подтверждает то, что критики марксистского толка безоговорочно осуждают детектив.

Когда мы стали задумываться над природой детектива, мы сразу почувствовали важность проблемы поражения. Речь, конечно, идет не о том, чтобы противопоставить Буало-Нарсежака мастерам детективного жанра. Тем более мы не пытаемся доказать, что открыли идеальную и окончательную формулу детектива. Но наши робкие поиски, почти что на ощупь, позволили нам осознать двойственную природу жанра.

Нам нужно было, с одной стороны, спасти расследование и тайну, а с другой — сохранить в качестве главного героя жертву. Иными словами, мы чувствовали, что можно возродить роман-загадку, но при одном условии — изгнать полицейских, подозреваемых, улики, весь традиционный набор. Это была плата за “саспенс”, роман-ожидание. Но каким ему быть? Искусственно замедлять ритм повествования для поддержания напряжения, оттягивать желанную и страшную развязку — слишком простой прием. Им частенько злоупотреблял Айриш, но нынешнего читателя на мякине не проведешь. Такое искусственное напряжение нас не привлекало. Нас заинтересовал иной тип “ожидания” — на уровне сюжета, а не эпизода, ожидание таинственного, непостижимого явления, неприемлемого для нашего сознания, — как, например, в “Падении дома Ашеров”. Финальной катастрофы боишься с самого начала, но как она произойдет — неизвестно, а к тому же ничего она не разрешит и не объяснит, несмотря на все возможные толкования. Ожидание неразрывно связано с потусторонними явлениями, нам неподвластными, которые презрительно отметают всякую логику и в то же время разжигают, распаляют желание понять. Нас приводит в полную растерянность непривычная последовательность событий — законы их сочетания ускользают от нас. А может быть, у любой тайны два объяснения — логичное и нелогичное, физическое и метафизическое? Может быть, у нее два лика — рациональный и фантастический? Если исключить рациональное толкование, то фантастика обесценивается, если запретить прорыв в сверхреальность, то объяснение становится рассудочно-пустым. Думается, что у хорошего детектива должны быть две возможные разгадки: одна логическая, но недостаточная, другая поэтическая, но неточная; они дополняют друг друга, взаимодействуют в двойственном мире — человеческом и сверхчеловеческом, реальном и магическом.

Итак, мы решительно отказались от ожидания как приема, остраняющего повествование. Для нас это был способ восприятия мира, а детектив — единственно возможная форма самовыражения.

И тогда мы отчетливо поняли, что неразрывно связать тайну и разгадку, сделать детектив магически притягательным можно только в романе о жертве. Но жертва не тот, кого преследуют, кому угрожают, а тот, кто не может постичь смысл происходящих событий: привычный быт становится ловушкой, ощущение реальности утрачивается. Жертва — тот, кто тщетно добивается правды, а она ускользает по мере приближения к ней; чем больше он рассуждает, тем вернее запутывается. Не торжество логики должен показать детектив, а бессилие разума; и именно поэтому его герой — жертва. Он не размышляет отстраненно над тайной, он живет внутри нее, и читатель вместе с ним, с его помощью ищет ответа на вопрос о смысле бытия, мучащий его денно и нощно. Он пойдет с ним до конца в путешествии на край ночи, за грань разумного и реального.

Разумеется, подобный сюжет отнюдь не лишен логики. Напротив, он тщательно просчитан, организован. Но логика служит не для расследования, а для создания драмы, она прячется в глубине истории, превращает роман в орудие убийства; лабиринт и Минотавр сливаются воедино. Поверхностная логика жертвы оказывается бессильной перед неумолимой глубинной логикой действия. Так объединяются потенциальные возможности детектива и “черного” романа. У первого роман-ожидание заимствует строгость построения, у второго — страдания, но уже не физические, а нравственные, проистекающие из разлада жизни и разума.

Теория казалась безупречной, тем более что справедливость ее полностью подтвердило развитие американской детективной новеллы. Хичкок отобрал в сборники “Ужасающие истории” и “Истории не для чтения на ночь” рассказы, авторы которых по большей части избирали путь, представлявшийся нам наилучшим. Оставалось только проверить теорию практикой. Мы написали во многом экспериментальный роман “Та, которой не стало”. Наша первая книга открыла серию “Клуб преступлений” (издательство “Деноэль”), познакомившую позднее читателей с Юбером Монтейе и Себастьяном Жапризо.

Но далее возникли непредвиденные осложнения: нам казалось, что мы целиком разрушили роман-загадку, а на самом деле мы сохранили для наших целей его ядро. В прежних детективах злоумышленник мечтал совершить образцовое преступление — достойное Маккиавелли, хладнокровно, тщательно продуманное и осуществленное. Интеллект преступника заставлял сыщика превращаться в гигантский мозг — специфика детектива диктовала его поведение. Такой роман никакого отношения к реальной действительности не имел: злоумышленник всегда придумывал невероятные способы убийства. А мы, напротив, хотели вернуться к повседневности и потому вынуждены были отказаться от “образцовых преступлений”. Но как создать атмосферу тайны, погрузить героя в двойственный мир без идеально отлаженного механизма интриги? Мы изменили время действия: не после, а до преступления, и этого оказалось достаточным, чтобы преобразить всю картину. Жертва не могла избежать гибели: смерть надвигалась постепенно, образцовое преступление соединяло эпизоды романа невидимой, но неумолимой логикой. Оно становилось пружиной действия. И поскольку оно было продумано заранее, жертва, против нашей воли, оказывалась слишком наивной и доверчивой. Слишком беззаботно шла она по дороге, уставленной ловушками. Когда читатель, избравший тот же путь, докапывался до истины, он чувствовал себя обманутым. Кроме того, мы совершили ошибку, за которую сами упрекали Дороти Сейерс. Как вы помните, она писала, что “автор должен с самого начала найти верное соотношение характеров и интриги”. В действительности нет и не может быть предустановленной гармонии между характерами и интригой. Чем правдивей характер, тем энергичней творит он интригу по своему образу и подобию. В противном случае интрига управляет персонажами и превращает их в роботов. Другими словами, в романе все должно быть естественно, а в детективе — закономерно. Первый — живое существо, второй — механизм. Чтобы преодолеть это препятствие, надо было предоставить жертве полную свободу. Значит, мы должны были отказаться от образцового преступления. Но это заводило слишком далеко. Во-первых, пришлось бы заменить умышленное убийство на случайное, преступник или преступники были бы вынуждены на ходу придумывать защитные маневры, чтобы отвести от себя подозрение. И в-третьих, жертва могла только случайно выбрать роковой маршрут. Короче говоря, если дать волю хотя бы одному герою, то рухнут все преграды и роман обретет свободу. А как тогда выстроить связную интригу?

Именно этот последний вопрос спас нас, когда все казалось потерянным. Мы вдруг поняли, что связное повествование — это совсем не обязательно строгая логическая последовательность. Ведь связи существуют в мире вещей, а логика управляет мыслями и поступками. Связь конкретна, логика абстрактна. Значит, надо не приспосабливать готовый характер к имеющейся интриге, а выстроить вокруг персонажа, переживающего кризис, систему силовых линий — каркас сюжета. Задача была гораздо более сложной, но это был единственный способ оживить детектив, не потеряв ощущения чуда, которого так ждет читатель. Если тайна перестанет быть самодостаточной, ее нельзя будет вычленить из книги, разгадывать отдельно. Если она сделается тайной для конкретного человека, который не может найти ответ, поскольку находится внутри описываемой ситуации, то детектив соединится с романом. Возникнет тот самый роман-расследование, о котором мечтал Клод Авелин.

Все задуманное мы попытались воплотить в романе “Жертвы”, название которого — наше кредо. Будущее покажет, правы ли мы.


Другие писатели в этот период выбирали похожие пути. Конечно, они не задавались именно тем вопросом, который мы обозначили как проблему поражения; нет, методом проб и ошибок они искали ситуации, исключительные и типичные одновременно, несущие идею неотвратимости судьбы. Наиболее яркий пример, хотя и не относящийся к области детектива, — “Плата за страх”. Чтобы покинуть опостылевшую страну, человек соглашается вести грузовик со взрывчаткой, который в любую минуту может взлететь на воздух. Ситуация правдивая и патетичная, итог ее предрешен — герой должен пройти свой путь до конца. Но разве судьба — это не выбор неизбежного? А поражение — разве не плата за страх? Есть определенное сходство между обычным романом и тем типом детектива, где логика действия ускользает от героя, проявляется в скрытой форме. Подобные истории, которые на первый взгляд развиваются сами собой и стремительно несутся под уклон, очень любит кино.

“Погоня” Чейза послужила примером для других. Фильм Дассена “Мужской мордобой” продемонстрировал достоинства сюжета, где последнее слово всегда остается за смертью. Начался расцвет “фатального” детектива. Одним из блестящих его представителей был Фредерик Дар. Его романы “Избави нас от лукавого”, “Плачущий палач”, “Это ты, гад”, “Грузовой лифт” (все они были экранизированы) доказали, что формула найдена удачно. Она изначально примиряла жесткую конструкцию и индивидуальный стиль, поскольку автор должен чисто литературными приемами сделать героя достоверным, заставить поверить в невероятное стечение роковых событий. Фредерик Дар, отменный прозаик, сумел вдохнуть жизнь в эти кровавые истории, окутанные мраком, рождающие в душе тоску, а нередко и жалость.

Франсис Дидло, М.Б.Энтреб, Фред Кассак, Мишель Лебрен, Анри Нова, Л.С.Тома и другие с успехом опробовали этот рецепт. Все чувствовали, что “черный” роман нуждается в опоре, в сюжетной загадке, но никто толком не знал, какой должна быть старомодная тайна, хитроумный замысел либо расследование неизвестного ранее обстоятельства? “Черный” роман приелся, но каким быть детективу? Подобные сомнения привели к тому, что издатели начали — и совершенно напрасно — разграничивать типы детективов, указывать на обложке книги соответствующую рубрику: психологический детектив, роман-ожидание, классический, юмористический, роман-загадка. Эти рамки абсолютно бессмысленны. Детективный жанр не делится на подтипы, в нем присутствуют только исторически сложившиеся формы. Но трудно найти хорошие исходные ситуации, позволяющие одновременно выстраивать интригу и писать роман, достаточно упругие сюжетные пружины, чтобы поддерживать ритм повествования без дополнительных ухищрений. Не существует “психологических” детективов, давно устарел “классический” детектив. Остается только роман-загадка, естественно соединяющийся с романом-ожиданием. Что касается юмора, то он чаще всего свидетельствует о бездарности автора, лучше или хуже высмеивающего то, что сам сделать не в состоянии.

После блестящего, но короткого взлета — всего три или четыре года — пошел на спад “фатальный” детектив; писатели стали выдыхаться, публике набили оскомину экранизации, зачастую поверхностные, жертвовавшие всем ради мрачной, тягостной атмосферы. Под влиянием Хичкока детектив превратился в игру. Хичкок снимал очаровательные ленты, которые можно было просматривать, как иллюстрированные журналы, с чувством приятного страха: “Он слишком много знал”, “Окно во двор”, “Смерть идет по пятам”... У кино другие законы, чем у литературы, а это учитывали далеко не все. Кинематографический страх — слишком сильное чувство: если он длится слишком долго, то неизбежно перерождается в смех. Вслед за сопереживанием возникает отчуждение, и если не смеешься вместе с автором, то смеешься над ним. Фильм ужасов должен использовать предохранительный клапан юмора. В романе страх иной — он воображаемый, он не воспринимается непосредственно. Все образы — плод моей фантазии, я могу приглушить их или усилить. У меня нет физического ощущения сопричастности. Герой может всадить нож в живот врага — я не почувствую боль от раны, если я не наивный читатель, если в книге я ценю именно это раздвоение личности — возможность быть одновременно здесь и там. Чтение — всегда наваждение, и именно поэтому все так любят детективы. Итак, в романе легко поддерживать ощущение страха. Реальность не теребит, не насилует читателя, он существует в им самим созданном мире. Он грезит и знает об этом. Он прогоняет кошмар, который мог бы его разбудить. Над ним не властны не мелодраматические страсти, ни грубая комика.

Но кино победило, и детектив превратился в спектакль. Поменялись декорации: возникли Италия (“Неаполитанские голуби”, “Снег на Капри” Паоли), Корсика (“Плата за осмотр” Ивана Одуара), Прованс (романы Джованни), Гарлем (“Яблочная королева” Честера Хаймса) и т.д. Местный колорит стал теснить сюжет, а порой и заменять его. Описывали только “чужой” мир, традиционно-экзотические страны — Испанию, Сицилию, Восток. Главы превратились в сцены, разговоры — в кинематографические диалоги: отрывистые, жесткие, ироничные. Ирония породила юмор, и тот, как мы увидим, заполонил шпионский роман.

Итак, завершился второй цикл развития детектива, от “черного” романа к роману-спектаклю, минуя стадию возрожденного романа-загадки. Война ушла в прошлое, нервы у людей успокоились. А страх меж тем остался и даже незаметно усилился, поскольку мир представал перед нами все более сложным, бесконечным. На смену ужасу массового уничтожения пришла боязнь более абстрактная, но не менее болезненная — то, что Тейяр де Шарден называл “эволюционным злом”.

Он писал в “Концентрации энергии”: “Человек как личность никогда столь остро и отчетливо не осознавал свое одиночество в мире, как в тот момент, когда вынырнул из глубин подсознания... Обретя наконец свое “я”, он почувствовал себя жалким, потерянным... Разрастающаяся тень бесконечного Космоса вносит смятение в душу современного человека... Его непостижимость, “непроницаемость” усиливает нравственный дискомфорт. Мы буквально спеленуты по рукам и ногам, мы тщетно пытаемся с помощью опыта пробить брешь, приблизиться к сути феномена, вырваться за его пределы... Ощущение запертости, удушья усугубляется страхом, что нас постоянно хотят поглотить, уничтожить изнутри... Самое ужасное открытие для современного человека, осмелившегося оценить нынешние научные достижения, — осознание того, что бесчисленные щупальца учения о детерминизме и наследственности проникли в глубь того, что каждый из нас привык фамильярно называть душой. Другому (не-человеческому, бес-человечному началу) недостаточно быть непроницаемым и безграничным внешним миром: сквозь поры проникает оно в сокровенные уголки нашего существа, чтобы нас вытеснить, выбросить... Выбраться на свет божий, чтобы почувствовать себя во власти неумолимой ночи, — не в этом ли глубинный ужас нашего бытия?”

Страх живет даже в молодых, не знавших бедствий минувшей войны. Он не находит выхода ни в “черном” романе, утратившем популярность, ни в “крутом”, как в 1948 году, не может разрядиться окончательно и в романе-ожидании. Марсель Дюамель, всегда державший нос по ветру, решил поймать попутный ветер и начал выпускать новую серию — “Панический страх”. Он обратился к читателям и издателям:

“Основательное знакомство с литературой, которую принято называть развлекательной, привело меня к выводу, что в подобных романах сами по себе тайна, интрига и даже развязка (Дюамель имеет в виду детектив-загадку — Б.-Н.) зачастую менее важны, чем необычная атмосфера, непривычное (или странное) поведение героев. Главное — это психологический сдвиг, щелчок, включающий в фильмах Хичкока цепную реакцию страха. В недавней передаче “Издатели читать умеют” было сказано, что 80% читателей предпочитают напряженный психологический детектив острособытийным романам (что, заметим попутно, подтверждает наши рассуждения. — Б.-Н.). Вот почему мы открываем серию “Панический страх” — роман-ожидание в чистом виде, где смешиваются преступление, ужас и тайна”.

Но что такое “роман-ожидание в чистом виде”? Трудно сказать. Дюамель, вероятно, имеет в виду напряжение, не зависящее от сюжетной загадки, как в старом добром романе ужасов, какие писали в прошлом веке. Дюамель уже пробовал выпускать параллельно “Черной” “Бледную серию”, открыв ее романом Айриша “Я вышла замуж за тень”. “Бледная серия” появилась слишком рано, но все-таки она отвечала духу времени. А ныне, несмотря на вспыхнувший интерес к романам-фельетонам рубежа веков, к Фантомасу, Рультабию, Шери-Биби и прочим персонажам, заполонившим витрины книжных магазинов, серия “Панический страх”, скорее всего, опоздала. Она не учитывает природу нынешних страхов, она всего лишь возрождает традицию театра Гран Гиньоль, продолжает дело Петрюса Бореля, Арнольда Фреми, Пиксерекура, прямых наследников забытых ныне писателей: Эдуарда Касаньо, Динокура, Поля Лакруа, Ламот-Лангона, учеников Анны Радклиф и Мэтьюрина. “Белый призрак”, “Проклятый”, “Чудовище”, “Отшельник таинственной гробницы” — так называли романы-фельетоны в 1820 — 1830-е годы. “Панический страх” предлагает нам: “Туманный занавес”, “Обладание”, “Ночной спутник”, “Зов мертвеца”... Подобный роман-ожидание можно считать своеобразным “ретродетективом”.



следующая страница >>