bigpo.ru
добавить свой файл
  1 ... 3 4 5 6 7
Рис. 6.1


“Язык сообщает нам то, что имя сценариста — ^ Я. Психоанализ научил нас, что сценарии были написаны много лет назад наивным и ребяческим Я, борющимся за выживание в мире взрослых, чьи драматические условности совершенно отличны от “обычаев” детей. Эти психические игры могут быть представлены в театре нашего разума или в театре тела, а могут происходить во внешнем мире, порой с использованием разума и тел других людей. Мы также способны перемещать наши собственные психические драмы с одной сцены на другую, в период преодоления стресса. Так что Я — это многогранная фигура”.

(McDougall, 1986:4)


Итак, во взрослой жизни Джордж имел возможность стать любым из множества его самых разнообразных ^ Я. А это значит, что в любой момент времени он мог переживать (чувствовать) наиболее сильную идентификацию с Я-объектом, появившимся в результате его отношений с матерью (объектное отношение “сын и мать”). В другое время его Я будет представлять Я сына во взаимоотношениях с отцом.

Для Джорджа каждая из этих сторон его общей самоидентичности затрагивала различные аспекты ролевого кластера “Я как сын”. Однако каждая из этих субролей находилась в отношениях с иными “другой”-объектами: его отца или матери. Обе эти личности существовали внутри него в качестве внутренних объектов, с которыми его Я-объекты (или сценарные Я) находились во взаимоотношениях.

Для многих людей это группирование ролей приводит к неразберихе и в “я”-образе, и в восприятии “других”. Как будто бы происходит “перекрестный разговор” между двумя или более объектными отношениями. Вопросы наподобие “Любимый ли я сын или меня ненавидят?” или “На кого же я на самом-то деле сержусь?” дадут много материала для психотерапии, поскольку личность все больше начинает осознавать пути, которыми все богатство ее запутанного внутреннего мира приводит к тревоге или страданию или заставляет действовать во внутреннем мире.

Я Джорджа могло в любой момент времени почувствовать более сильную идентификацию с интернализованными ролями отца или матери. Быть может, находясь в роли отца, Джордж становился отстраненным и ненадежным по отношению к тому в его мире, кто играл роль “ребенка” (или зависимого) по отношению к его “отцовской” роли. Например, в периоды стресса Джордж скорее всего не всегда был таким внимательным и ответственным работником, каким хотел бы быть. В этих обстоятельствах он мог относиться к тем, кто выступал в роли ребенка, в той же манере, в какой обходился с ним его отец, когда Джордж был зависим от родителей.

Размышления о проигрывании роли

Процесс проигрывания роли (enactment) был изображен как характерная черта психодрамы (Blatner, 1988; Kipper, 1985), семейной терапии (Munichin and Fishman, 1981) и психоанализа (Case­ment in Klauber et al., 1987).

Семейный терапевт Сальвадор Минухин писал, что проигрывание происходит при следующих обстоятельствах:


“Когда терапевт заставляет членов семьи взаимодействовать друг с другом, разыгрывая некоторые проблемы, которые они считают причиной дисфункции, и обсуждая разногласия, например, в попытке подчинить себе непослушного ребенка, он вызывает к жизни процессы, неконтролируемые семьей. Вступают в силу привычные роли, и компоненты взаимодействий проявляются почти с такой же интенсивностью, которая характерна для этих взаимодействий вне сеанса терапии”.

“Техники семейной терапии”.

(Minuchin and Fishman, 1981:78)


Таково взаимодействие членов семьи здесь-и-теперь во время терапевтической сессии. Как образно писал Минухин, в этом процессе проигрывания “терапевт просит семью “исполнить танец” в его присутствии” (Minuchin and Fishman, 1981).

Подобная ситуация затрагивает людей, связанных общей для них реальностью. Она имеет такую же основанную на реальности психологическую значимость для всех ее участников, как и их взаимодействия, которые Морено называл “встречей-столкновением” (encounter). Это встреча двух реальных и равных людей в общем для них месте, где они, по мере возможности, воздействуют друг на друга. Такие отношения можно считать симметричными, и, говоря словами Морено, общение модулируется “теле”, которое включает в себя взаимный обмен притяжением, отталкиванием, восхищением и безразличием (Moreno, 1966 в Fox, 1987:4).

Британский аналитик Патрик Кейсмент использовал термин “проигрывание” в практике психоаналитического консультирования (Casement в Klauber et al., 1987:80), когда описывал драму, происходящую между пациентом и аналитиком во время переноса. При этом ситуация там-и-тогда (положим, Джордж и его отец) разыгрывается здесь-и-теперь между пациентом и аналитиком.

Итак, мы видим, что психологические процессы, включенные в проигрывание ролей семейными терапевтами, отличаются от того, что происходит в психоаналитическом проигрывании при переносе. Я предполагаю, что обе эти динамики могут происходить в психодраматическом театре, и психодраматист назвал бы оба эти процесса проигрыванием.

Психодраматист использует термин “проигрывание” для повторного проигрывания в театре личностных конфликтов (Kipper, 1986:66, 214), следуя изречению “не рассказывай, но покажи”. Во время сессий члены группы, вспомогательные “я” принимают роли значимых для протагониста “других”.

Дж.Л. Морено (1969, 1975) и Зерка Морено (см. Holmes and Karp, 1991) писали о другом использовании психодраматического метода, в котором реальные члены семьи работали вместе на сессии, пытаясь разрешить свои проблемы. Морено предлагал супружеским парам поискать помощь в Терапевтическом Театре:


“Не сообщайте, что случилось, не рассказывайте историю о том, что вы говорили друг другу, но проживите ситуацию вновь, как будто она происходит на самом деле”.

(Moreno, 1969, 1975:85)


На этих сессиях семьи разыгрывали различные стороны своей семейной жизни в театре. Конечно, динамика этого процесса значительно отличается от того, что происходило на сессии Джорджа, когда член группы, не имеющий к нему никакого отношения, играл его отца, что являлось почти классическим случаем психодраматического проигрывания.

Хотя я полагаю, что многие психодраматисты могли охарактеризовать оба эти процесса как проигрывание, взаимодействия внутри семьи или супружеской пары напоминают проигрывание, как его определяют семейные терапевты. В то же время я бы предположил, что психодраматическое проигрывание, в его психологическом значении, на сессии Джорджа напоминало процесс проигрывания в переносе, как его описывают некоторые психоаналитики.

Итак, становится возможным разделить две формы психодраматического проигрывания.

Психодраматическое проигрывание

во время встречи-столкновения


Взаимодействия Джорджа с Джойс (до начала сессии) и после этого с Полом во время сессии можно описать как “встречу”, поскольку она происходила в общей реальности. Джордж и Джойс были двумя реальными членами группы в кофейной комнате; позже произошло столкновение между реальным директором и его не менее реальным протагонистом.

Психодраматическое проигрывание из внутреннего мира

Проигрывание сцены в кафе между Джорджем и его отцом связано с экстернализацией внутреннего мира Джорджа, это было проигрывание, использующее магию терапевтического безумия и иллюзии. Психологическую значимость происходящего можно сравнить с реакцией Джорджа, если бы он испытывал перенос на психоаналитика.

Интересно отметить, что в семейных сессиях, описанных Дж.Л. Морено и Зеркой Морено, во время психодраматического проигрывания “встречи-столкновения”, оба также использовали проигрывание из “внутреннего мира”, вводя в драмы людей, исполняющих вспомогательные роли (J.L. Moreno, 1969, 1975:98; Z. Moreno в Holmes and Karp, 1991:57).

^ Всегда ли мы можем разделить

два типа проигрывания?

Нет, поскольку, как уже отмечалось, многие наши отношения здесь-и-теперь если и не всецело подвластны, то окрашены нашим миром бессознательного. А мог ли драматический взаимообмен между Джорджем и его директором, Полом, происходить в форме проигрывания? И если да, то что бы это было? Эти двое вступали между собой в реальные отношения, так что это могло быть “проигрывание во время встречи”. Кроме того, можно подчеркнуть трансферентные аспекты взаимодействия Джорджа и Пола и, конечно же, ролевую отзывчивость Пола на потребности психики Джорджа. Все это вполне относится к “проигрыванию из внутреннего мира”. Собственные невротические, бессознательно определенные потребности директора также имеют значение и будут рассматриваться в следующей главе.

В любой ситуации, в жизни или на психодраматической сцене, встреча-столкновение (проигрывание в реальности) может сместиться в сторону проигрывания, подчиненного бессознательному внутреннему миру обоих его участников. Именно так основанное на реальности взаимодействие Джорджа с Фредом, его начальником, незаметно перешло в отношения “сына” и “отца”.

В нашей психодраме отца Джорджа играл другой человек — член группы, Виктор. Однако на практике можно провести обмен ролями между реальным родителем и его ребенком. Морено описывал подобную ситуацию обмена ролями между реальными отцом и сыном в психодраме:


“Каждый может быть представлен у другого в вытесненной части его бессознательного. Таким образом, с помощью обмена ролей они смогут выявить многое из того, что хранили в себе долгие годы”.

(Moreno, 1959:52)


Судя по всему, в этом отрывке Морено описывал тот факт, что сын сохраняет воспоминания об отце в своем бессознательном, как и отец сохраняет воспоминания о своем сыне. Это недвусмысленное изложение тех идей, которые были развиты более полно теоретиками объектных отношений.

Вспомогательные “я” в драме:

креативность, спонтанность и принятие роли

Вспомогательные “я” слушают и отвечают на психологические нужды протагониста, обеспечивая его “другими”, необходимыми в его психодраматическом мире. В нашей психодраме принятие Виктором роли отца явилось творческой комбинацией трех фак­торов.

1. Виктор имел роль “отца” как один из своих внутренних “другой”-объектов; она присутствовала в его ролевом репертуаре и поэтому он был способен отождествить себя с внутренним отцом Джорджа. И хотя это не было его повседневной ролью (поскольку сам Виктор не имел детей), но он получил к ней доступ и наслаждался ролью “отца”.

2. Он проявил ролевую отзывчивость (Sandler, 1976) на проекцию Джорджа, но об этом мы поговорим более подробно в следующей главе.

3. Он также добавил в свою роль драматическую интерпретацию, создав нечто новое, не основанное исключительно на своем собственном внутреннем “отце” или на проекции на себя внутреннего “отца” Джорджа, поскольку нельзя полагать, что члены группы могут играть лишь то, что отвечает только их внутреннему миру или внутреннего миру протагониста.

По мере развития психодрамы директор должен был проверить, что Виктор играл “отца” Джорджа (как и должен поступать хороший помощник), а не экстернализовал на психодраматической сцене лишь своего собственного внутреннего “отца”, создав при этом нового, чужого для Джорджа отца.

^ Теле” и выбор вспомогательного “я”

Тот факт, что у Виктора был отец, облегчило ему вхождение в роль отца Джорджа. Но почему Джордж попросил Виктора играть его отца, зная, что у этого мужчины даже не было детей? Видимо, главным было то, что каждый член группы в той или иной степени имел опыт общения со своим отцом. Что же касается процесса, посредством которого протагонист выбирает вспомогательные “я”, то он крайне сложен; если роль не является частью непосредственного ролевого репертуара выбранных “помощников”, им потребуется проявить немало творческих сил.

Морено понимал, что выборы, сделанные в жизни или в психодраматической группе, никогда не бывают случайными. Связи, которые люди образуют с другими людьми, разнообразны и крепки. Он полагал, что процесс выбора часто не предполагает наличие “переноса” (который сам Морено определял как “фактор, ответственный за диссоциацию и дезинтеграцию социальной группы”) или эмпатии, которые он считал “односторонними” чувствами, помогающими одному человеку понять другого или актеру — войти в роль. Он чувствовал, что в это вовлечены какие-то другие решающие факторы, и пытался найти

“...теоретические структуры для моих социометрических и психодраматических открытий. Ни перенос, ни эмпатия не могли удовлетворительно объяснить неожиданно появляющуюся связь социальной конфигурации или “сдвоенное” переживание в психодраматической ситуации... Я предположил [sic], что эмпатия и перенос являются частью более первичного и более общего процесса, “теле”... Я определил его как “объективный социальный процесс, функционирующий с переносом в качестве психопатологического продукта и эмпатией в качестве продукта эстетического”.

(Moreno, 1934 и 1953:311)


Морено говорил, что именно “теле” ответственно за увеличивающееся число взаимодействий между членами группы, за увеличивающуюся взаимность выборов, превосходящую случайную возможность (Moreno, 1934 и 1953:312).

Итак, Джордж, в смысле использования “теле”, чувствовал положительную связь с Виктором. Это помогло ему увидеть положительные стороны в своем отце, очень важном в его жизни человеке, которого в психодраме играл Виктор. Без такого комплекса положительных чувств и расположения драма, разыгрывающаяся на этой сессии, не обладала бы необходимой степенью эмоциональности.

^ Спонтанность и создание ролей

Для Морено спонтанность была еще одним фактором, крайне необходимым для создания новых ролей и, стало быть, для всего процесса психодрамы. Он писал о ней


“...как о драматической функции, [которая] питает энергией и объединяет “я”. Спонтанность как пластическая функция вызывает адекватные реакции “я” на неизвестные ситуации. Спонтанность как креативная функция стремится создать “я” и окружение для него”.

(Moreno, 1946 и 1977:85)


Согласно Морено, спонтанность личности может быть развита или усилена тренировками (Moreno, 1940 in Fox, 1987), то есть межличностной активностью в социальной сфере. Увеличение групповой спонтанности является одной из функций фазы разогрева.

Концепция спонтанности (или “с-фактор”) отличается от концепции либидо, которое, согласно Фрейду, возникает из Ид и остается у человека количественно неизменным. Морено писал:


“Индивид не наделен резервуаром спонтанности в смысле данного, стабильного объема или качества. Спонтанность наличествует (или нет) в разнообразных степенях готовности, от нуля до максимума, действуя как психологический катали­затор”.

(Moreno, 1946 и 1977:85)


Морено признавал существование определенного качества, которое он называл “функциональный операциональный детерминизм”. Это качество могло бы влиять на поведение человека, “поскольку абсолютное отрицание детерминизма так же бесплодно, как и его полное принятие” (Moreno, 1946 и 1977:103). В этом заключена еще одна область согласия между Морено и психоаналитической теорией. Он подразумевал, что подобные психологические силы приходят из прошлого.


“Вовсе не нужно и даже нежелательно в каждый момент развития личности приписывать ей кредит спонтанности”.

(Moreno, 1946 и 1977:103)


Спонтанность, согласно Морено, — это сила или фактор, который позволяет человеку не только выражать свое “я”, но и создавать новые произведения искусств, общественные и технологические новшества, новые социальные окружения (Moreno, 1977:91) и новые роли в психодраме. Личность с высоким уровнем с-фактора станет более живой, энергичной и заразительной.

Уровень спонтанности также определяет, как люди отвечают на новую ситуацию. По мнению Морено, если у личности полностью отсутствует с-фактор, такого ответа может или не быть вовсе, или это будет “старый ответ”; при наличии с-фактора возможен “новый ответ”, который, возможно, приведет к творческому решению. Морено утверждал, что развивающийся ребенок нуждается в “пластичных навыках адаптации, мобильности и гибкости своего “я”, которые необходимы для быстро растущего организма в быстро изменяющемся окружении” (Moreno, 1946 и 1977:93). В то же время он предупреждал:


“Когда функции спонтанности остаются без направляющего влияния, в ней самой развиваются противоречивые тенденции, которые вносят разлад в “я” и разобщенность в культурное окружение”.

(Moreno, 1946 и 1977:101)


Мне кажется, что в этом отрывке теории Морено и современный психоанализ очень напоминают друг друга. Обе они имеют дело с психологической концепцией “я”. Неправильное “водительство” фрейдовского “либидо” или с-фактора Морено становятся причиной многих проблем для личности.

Чай для двоих

Джордж и Виктор были способны воссоздать сцену в кафе. Однако в этот момент драма сосредоточилась на приближении к прошлой реальности. Эта было проигрывание внутреннего мира Джорджа. Позже в развитии психодрамы Джордж и его вспомогательные “я”, используя свою креативность и спонтанность, смогли повернуть драму к сценам, которые никогда не происходили (и, возможно, никогда не могли произойти). Тогда психодрама вступила в дополнительную реальность, создавая для Джорджа новый эмоциональный и познавательный опыт. Ее участники создали новый мир и вошли в него, и с этого момента драма перестала быть всего лишь проигрыванием внутреннего мира Джорджа.


7. Контрперенос

^ Группа

Джордж выглядел всерьез обеспокоенным.

Я знаю это, папа. Я просто ненавидел, когда вы с мамой кричали друг на друга. И действительно боялся. Думал, что вы покалечите друг друга или побьете меня.

Ты знаешь, я люблю тебя. Я бы никогда тебя не тронул. Но я ни минуты не жил с твоей матерью спокойно. Это не твоя вина. Мне очень жаль, что я не могу видеть тебя так часто, как хотел бы. Ты же знаешь, моя квартира слишком мала, чтобы ты мог остаться со мной.

^ Да, па, но это так хорошо — видеть тебя.

Пол почувствовал легкую тревогу и в то же время был удивлен развитием сцены. В этот момент, очевидно, вновь проигрывалась весьма нелегкая встреча отца и сына. Он решил вмешаться:

^ Джордж, что ты хочешь от этой сцены?

Просто хорошо, что все так идет... Пол, ПОЧЕМУ ТЫ ВСЕ ВРЕМЯ ВМЕШИВАЕШЬСЯ?

Джордж вышел из роли. Он уже не был семилетним мальчишкой, разговаривающим со своим отцом. Он был раздраженным членом группы, усомнившимся в компетенции директора. Течение психодрамы было нарушено. Над рабочими отношениями между Полом и Джорджем нависла угроза.

^ Пожалуйста, продолжай сцену.

Просьба осталась без ответа, волшебство, созданное драмой, исчезло. Креативность и спонтанность Джорджа больше не были направлены на разговор с отцом. Казалось, вся его энергия перешла на отношения с Полом, который постепенно начал осознавать, что у него возникли проблемы. Он понял, что его комментарий разрушил естественное течение психодрамы. Пол действительно допустил ошибку. Ему следовало позволить сцене идти своим чередом. Он почувствовал нервное напряжение и разозлился на себя. Но надо было продолжать работать для Джорджа. В детстве Пола отец также был скорее отсутствующей фигурой, поэтому у него были кое-какие соображения о том, что чувствовал сейчас семилетний Джордж. Полу также хотелось знать о роли матери Джорджа в отношениях “отец — сын”.

Пол должен был как-то разрешить сложившуюся ситуацию, чтобы психодрама смогла развиваться дальше. Он выдержал паузу и окинул взглядом группу. Джоан, сидящая на подушке в углу комнаты, спросила:

^ Могу я кое-что сказать?

Пол взглянул на нее и кивнул.

Я думаю, что вам надо позволить сцене с отцом Джорджа идти дальше.

Согласен, но сейчас я остановил драму и не совсем уверен в том, что теперь следует сделать.

Было очевидно, что директор создал протагонисту проблему. Пол уже признал, что его интервенция оказалась несвоевременной и довольно бестактной. Джордж наслаждался разговором со своим “психодраматическим” отцом. Теперь же он выглядел немного удрученным и несколько раздраженным. Пол знал, что у него уже возникали затруднения с Джорджем, у которого появился не один повод оспаривать его роль как лидера группы и директора. Была ли эта ситуация продолжением предыдущих трудностей? Было ли вмешательство Пола в сцену с отцом завуалированным нападением на Джорджа? Продолжал ли Джордж свои атаки на лидерство Пола? Как бы то ни было, но интенсивность реакции Джорджа удивила его. Быть может, вмешательство Пола напомнило Джорджу кое-что еще из его жизни?

Давайте прекратим эту сцену. Мы можем вернуться к ней позже. Джордж, ты знаешь, я чувствую, что сделал ошибку. Мне не следовало прерывать твой разговор с отцом. По-моему, он был ценным и приятным для тебя, и ты раздражен тем, что я остановил сцену.

Джордж немного расслабился, и Пол почувствовал, что его извинений (абсолютно искренних) было достаточно, по крайней мере на какое-то время, чтобы уладить конфликт здесь-и-теперь между ним и Джорджем.

^ Пол решил проверить возникшее у него минуту назад подозрение.

Джордж, я хотел бы спросить, чувствовал ли ты, что другие люди в твоем детстве так же относились к твоим встречам с отцом?

Да. Моя родная мать. Она выгнала папу из дома. Она не хотела, чтобы мы виделись в нашем доме, поэтому мы должны были уходить в это дурацкое кафе. Еда там была просто ужасная. Холодная и однообразная. Мы никогда не побывали вдвоем ни в одном хорошем месте!

Пол почувствовал облегчение. Что бы ни происходило в реальной жизни между ним и Джорджем (между двумя взрослыми людьми), персональная психодрама Джорджа вновь продолжалась. Он был прав. Джордж переживал вмешательство в сцену так, как переживал вмешательство матери в их отношения с отцом.

^ Наверное, нам надо познакомиться с твоей матерью. Кажется, она играла очень важную роль в ваших взаимоотношениях с отцом, когда ты был мальчиком.

Да, но я не уверен, что хочу сегодня работать с матерью.

^ Думаю, мы должны это сделать. Я понимаю, как это может быть больно для тебя, но кажется, ты уже чувствуешь, что она мешала твоим встречам с отцом.

Не знаю. Я всегда думал, что это была ошибка моего отца. Мама всегда говорила мне, что у него есть другая женщина. Возможно, так оно и было.

^ Пол решил бросить вызов очевидному сопротивлению Джорджа тому, чтобы взглянуть на роль своей матери во взаимоотношениях с отцом.

И все же давай-ка мы встретимся с твоей матерью.

^ Продолжение на стр. 166.

О пациентах и терапевтах

Взгляды Морено на отношения пациент-терапевт отличались от взглядов Фрейда, который оставался ортодоксальным врачом, придерживавшимся правил своего образования, воспитания и профессии.

В медицинской модели врач или терапевт находится в особой, во многих случаях более могущественной роли, чем пациент. Подобные отношения напоминают отношения родителя и ребенка, и потому способствуют переживанию трансферентной реакции.

Морено говорил об отношениях между терапевтом и пациентом как о встрече двух равных людей, которые принесли с собой на сессию свои умения, слабости и личные истории. Его взгляд на это отражен в поэме, написанной им в 1914 году:

Прогулка вдвоем: глаза в глаза,

Уста в уста,

И если ты рядом, хочется мне

Вырвать глаза твои из впадин

И вставить их вместо моих,

А ты вырвешь мои

И вставишь их вместо своих,

Тогда буду я глядеть на тебя твоими,

а ты взглянешь на меня моими глазами*.


Фрейд, не согласный со взглядом Морено на равенство пациента и врача (в ситуации консультирования), признавал, что психоаналитик никогда не будет бесстрастным, эмоционально неотзывчивым на пациента.

В этой главе я рассмотрю пути обязательного, прямого и эмоционального вовлечения психотерапевта (психоаналитика или психодраматиста) в терапевтический Гольфстрим. Это вовлечение используется для облегчения терапевтического процесса (но иногда и затрудняет его).

Отношения директора с протагонистом

Процесс динамической психотерапии не может быть сведен к одному лишь применению определенных техник или тактик работы с проблемами и симптомами пациента, поскольку здесь присутствуют личностные и профессиональные аспекты отношений терапевта с пациентом. В психодраме, как и в аналитической психотерапии, собственные чувства терапевта, его интуиция и переживания играют решающую роль в процессе; отношения между пациентом и терапевтом обладают первостепенной важностью.

^ Что чувствовал Пол,

когда вел психодраму Джорджа

В момент сессии, до которого мы дошли, Пол вдруг почувствовал себя неловко. Что-то выбивало его из колеи, он не понимал что. У него, как и у любого психотерапевта, был его собственный “внутренний мир”, со своим богатством, хитросплетениями и историей. Он решил подумать о своих чувствах и своем вовлечении в психодраму.

Какие чувства разворошили в нем наблюдения за протагонистом, Джорджем, так “ладно” установившим связь со своим (психодраматическим) отцом? Быть может, личная история Пола начала неблагоприятно влиять на процесс психодраматической сессии? В конце концов, в детстве его отец был для него также чужим человеком.

До какой степени Пол реагировал на легкую неприязнь и соперничество между ним и Джорджем, усомнившимся в способностях Пола руководить группой? Не продолжал ли Пол нервничать и волноваться после встречи со своим коллегой, Томом, которая произошла перед сессией?

Пол осознавал, что раздражен и испытывает некоторое напряжение и тревогу. Ему было необходимо понять, почему так происходит. Его чувства в этот момент могли проистекать из разных источников. Проще говоря, они включали:

А) ^ Чувства, которые возникли у директора как результат трансферентной реакции протагониста.

В конце концов, терапевты тоже люди. Они также могут “путать” людей из своего настоящего со значимыми фигурами своего прошлого. Пол мог отвечать Джорджу невротическим образом, как будто тот был его младшим братом, с которым Пол всегда соперничал в детстве.

Б) ^ Чувства терапевта, связанные с переносом протагониста на директора.

Способы, которыми трансферентные отношения “манипулируют” чувствами и действиями других людей, трудноуловимы и сложны. Быть может, Пола “заставили” почувствовать себя матерью Джорджа, беспокоящейся о своем сыне и ощущающей легкую вину за недостаток его близости с отцом.

В) ^ Чувства, соответствующие ситуации здесь-и-теперь.

Такими чувствами могут быть, к примеру, естественное беспокойство и сомнения, которые присутствуют у любого, когда он сталкивается с профессиональными трудностями. В подобной ситуации вполне нормально переживать чувства, инспирированные кем-нибудь во время “встречи-столкновения”; например, раздражение, направленное на членов группы, опаздывающих на сессию. Последняя причина могла быть вполне подходящей в ситуации здесь-и-теперь, чтобы Джордж вызывал у Пола легкое раздра­жение.

Г) ^ Чувства, не связанные с психодраматической сессией.

Все мы вступаем в любую ситуацию с чувствами, связанными с другими событиями повседневной жизни. Бывает, что некоторые чувства продолжают властвовать над нашими мыслями и эмоциями даже тогда, когда мы занимаемся совершенно другими делами.

Контрперенос

Термин “контрперенос” впервые был использован Фрейдом в 1910 году для описания тех чувств, которые возникают у психоаналитика или терапевта в результате их контакта с пациентом. Как и многие другие технические термины, связанные с психоанализом и психодрамой, он довольно неуклюж и тяжеловесен.

Определения контрпереноса даются самые различные. Некоторые авторы используют этот термин в весьма узком и специфическом смысле, связывая его только с собственными невротическими трудностями терапевта, которые переживаются им во время сессии. Иные психоаналитики впадают в другую крайность, используя этот термин для описания буквально любого чувства или реакции, возникающих у терапевта во время работы с пациентом.

Я склонен использовать термин “контрперенос”, описывая большую часть чувств и эмоциональных реакций терапевта во время сессии. Тем не менее я действительно исключаю из этого понятия все то, что возникает в ситуациях, полностью находящихся за пределами моих контактов с психодраматической группой (пункт “Г” в приведенном выше списке).

Давайте более детально рассмотрим возможные источники чувств терапевта или директора, возникающих во время сессии.

^ А. Наличие личного переноса терапевта:

невротический контрперенос

Даже на заре психоанализа было очевидно, что психотерапия является сложной исследовательской работой, требующей от терапевта полного погружения и эмоционального участия. Я уже описывал, как угроза такого глубокого вовлечения заставила Йозефа Брейера вернуться в спокойные воды медицины и психологии.

Поначалу Фрейд, быть может, в результате занятий медициной и под впечатлением терапевтических “злоключений” Брейера, советовал психоаналитику быть “непроницаемым для пациентов и, как зеркало, не показывать им ничего кроме того, что показано ему” (“Рекомендации врачам, практикующим психоанализ”, Freud, 1912:118).

Но работа психотерапевта не может представлять собой нейтральное пассивное присутствие в терапевтических взаимоотношениях, как бы тот ни старался. По самой своей природе это вовлечение имеет определенные последствия. Невозможно сохранять беспристрастную объективность, которой придерживаются (часто неправомерно) хирург или лечащий врач по отношению к своим пациентам.

Процесс психотерапии (и с точки зрения самого предмета обсуждения, и с точки зрения применяющихся техник) способствует возникновению близости между тем, кто оказывает помощь, и тем, кто ее принимает, а, стало быть, самым непосредственным образом вовлекает эмоции терапевта.

Фрейд понимал это обстоятельство, а также возникающие в результате сложные отношения, которые развиваются в кабинете психоаналитического консультирования. Он писал:


“Мы стали понимать “контрперенос”, который возникает [у психоаналитика] как результат воздействия пациента на его бессознательные чувства, и мы склонны настаивать на том, чтобы он распознал этот контрперенос и преодолел его ... Ни один психоаналитик не сможет пойти далее, чем позволят ему собственные сложности и внутренние сопротивления”.

“Будущие перспективы психоаналитической теории”

(Freud, 1910:144—5)


Так же, как произошло в истории переноса, поначалу и контрперенос казался терапевтической проблемой, которую следовало преодолеть.

Фрейд предположил, что терапевт может представить на месте пациента кого-либо из своего прошлого, при этом аналитик не способен отделить свои (происходящие из его внутреннего мира) чувства и фантазии по поводу значимых для него людей от того, что свойственно (в ситуации здесь-и-теперь) скорее его отношениям с пациентом. Поначалу Фрейд полагал, что этот феномен в анализе может вызывать серьезные сопротивления и блокировать лечение. Его следует проанализировать, понять и преодолеть. Это означало, что самому психоаналитику потребуется персональная терапия, и его пациентам будет оказана помощь, если собственная трансферентная реакция аналитика в кабинете для консультирования будет устранена.

Трудности в психотерапии могли также возникнуть, если проблемы пациента (скажем, вызванные его агрессивностью или отношениями с женщиной) были аналогичны ситуации терапевта. И тогда пациент и аналитик, “тайно сговорившись”, проявили бы “сопротивление” исследованию и разрешению этой проблемы. Очевидно, что такая ситуация была бы непродуктивной.

Морено был также озабочен угрозой, которую несла реакция контрпереноса в психодраме. Он объяснял это так:


“Очевидно, что если феномены переноса и контрпереноса доминируют в отношениях между вспомогательными терапевтами [или вспомогательными “я” и членами группы] и направлены к пациенту [или протагонисту], терапевтический процесс столкнется с серьезными затруднениями”.

(Moreno, 1946 и 1977:xviii)


В 1951 году психоаналитик Анни Рейч отмечала, что аналитику


“...пациент может нравиться или не нравиться. Если эти отношения сознательные, нет необходимости беспокоиться по поводу контрпереноса. Если же интенсивность чувств возрастает, мы можем весьма уверенно определить, что сюда примешаны бессознательные чувства аналитика, его собственные переносы на пациента, т.е. контрперенос... В контрпереносе, таким образом, заключено влияние собственных бессознательных потребностей и конфликтов аналитика на понимание техники. В таких случаях пациент представляет для аналитика объект прошлого, на которого проецируются прошлые чувства и желания... Это и есть контрперенос в его правильном значении”.

“По поводу контрпереноса” (Reich, 1951:25)


Анни Рейч ясно отделила эмоциональные реакции аналитика (которые Морено приписал бы произошедшей “встрече”) от того, что было вызвано собственным неврозом терапевта. Тот факт, что терапевту может нравиться или не нравиться пациент, предполагает участие процесса “теле”. Эмоции терапевта в контрпереносе (в смысле, определенном Рейч) связаны с его внутренним миром и его корнями в детстве; поэтому такой ответ был назван “невротическим контрпереносом”.

Подобный ход развития психоаналитических теорий в начале 50-х годов, должно быть, радовал Морено, который еще в 1946 году писал о психоаналитической ситуации:


“Есть лишь тот, кто переносит позитивное или негативное, — пациент. Есть всего лишь одна роль. Психиатр рассматривается как объективный агент, по крайней мере, в процессе лечения, свободный от собственного эмоционального соучастия, он просто присутствует для анализа материала, который пациент представляет перед ним. Но так только кажется. Быть может, потому что анализу подвергается только па­циент”.

(Moreno, 1946 и 1977: 227)


Фактически в 1910 году Фрейд отстаивал точку зрения, что все врачи, занимающиеся психоанализом с пациентами, обязаны заниматься постоянным самоанализом; позднее он советовал всем психоаналитикам проходить персональный анализ во время обучения, чтобы достичь инсайта и разрешить свои бессознательные конфликты. К 1937 году он пришел к выводу, что первоначального анализа может быть недостаточно, и в дальнейшем советовал аналитикам проходить анализ каждые пять лет, если они рассчитывают на продуктивную работу.

Очевидно, что Морено фактически не признавал необходимость такой практики для психоаналитиков. Он писал:


“Будущий практик может освободиться от переноса по отношению к тому частному психиатру, который его анализирует. Но это не означает, что он освобождается от переноса по отношению к любому новому человеку, которого повстречает в будущем. Для этого ему понадобилось бы обзавестись броней святого. Его броня может треснуть в любое время с приходом нового пациента, и тот новый вид комплексов, которые пациент повесит на него, может резко изменить его образ действий”.

(Moreno, 1946 и 1977:228)


Мне кажется, что Морено не смог признать, что индивидуальность достигает “инсайта” через анализ переноса в терапии, и таким образом становится способна понимать и изменять в последующем свою реакцию на других людей, с которыми ранее у нее развились бы чувства и реакции, определяемые переносом. Это так же справедливо для обучающегося терапевта, как и для его па­циентов.

Невротический контрперенос ведущего психодрамы

В процессе психодрамы подобный диапазон эмоций может возникнуть и у директора. Природа и интенсивность чувств указывает терапевту на их происхождение (как и в случае трансферентных реакций пациента). Реакции низкой интенсивности (см. пункт “В”) могут исходить из реальности отношений “терапевт-протагонист” и из встречи, модулированной “теле”. Более интенсивные реакции (см. пункт А), возможно, порождаются возникшим у директора переносом в его отношениях с протагонистом.

Однако выделить первопричину чувств директора не так-то просто. Например, сильно рассердиться вполне возможно и при столкновении, полностью основанном на реальной ситуации. Поэтому психодраматисту также необходимо проходить собственную терапию во время обучения. Морено писал:


“Таким образом, первая рекомендация, которую мы сделали в первые дни психодраматической работы, заключалась в том, что психиатр, который участвует в процедуре, — так же как и пациент, — должен анализироваться другими в процессе лечения”.

(Moreno, 1946 и 1977:229)


Морено предполагал, что директор психодрамы может испытывать влияние членов группы, и у меня нет сомнений в том, что так происходит на самом деле. И действительно, на нашей сессии комментарий одного из членов группы помог Полу понять, что он своим вмешательством расстроил Джорджа. Психодрама поощряет такой обмен во время “встречи равных”, что, несомненно, помогает людям лучше понять себя.

Подобные взаимодействия, хотя и являются важными, но недостаточны для полного профессионального и личностного развития директора психодрамы. Для этого требуется опыт воздействия, схожий с тем, который психоаналитики называют “обучающим анализом”. Думаю, вопрос о том, какую “помощь” или “терапию” директор психодрамы может получить от ведомой им группы, является весьма спорным, хотя, без сомнения, все мы растем и учимся, находясь в роли терапевта.

Психодраматисты во время обучения и практики нуждаются в персональной помощи или воздействии группы, в которой они не являются терапевтами. Как 80 лет назад отмечал Фрейд, способность терапевта помогать другим ограничена его способностью понимать себя; это процесс, который требует от него принять помощь через персональную терапию.

Важна также и регулярная супервизия. Она помогает даже наиболее опытным практикам понять и увидеть их реакцию на своих клиентов, облегчая тем самым достижение всей полноты терапевтического процесса.

Пол, Джордж и их отцы

Пол утвердился в своем чувстве, когда во время сессии Джоан заметила, что в его “встрече” с протагонистом что-то не так. Несмотря на то, что целью этого комментария, казалось, было желание помочь Полу продолжить психодраму, на самом деле он не выявил психологических причин того, почему Пол разрушил складывающийся у Джорджа разговор с “отцом”. Полу необходимо было отметить свои чувства и реакции. Их излишняя интенсивность предостерегала о возможной потере объективности и о том, что проявления невротического контрпереноса проникли в его руководство психодрамой.

Пол проходил личную терапию (и у психоаналитика, и в психодраматической группе); таким образом, у него было внутреннее понимание, какого рода проблемы могли нарушить его отношения с протагонистом. Он знал о своих напряжениях, возникших вследствие соперничества с фигурой брата и в связи с его сравнительно холодными отношениями с отцом.

Если Пол “перепутал” Джорджа со своим собственным младшим братом, то психодрама села на мель из-за трудностей, связанных с директорским неврозом. Существовал риск, что всякий раз, когда Джордж будет получать удовлетворение от психодрамы, у Пола возникнет зависть соперника, и он будет бессознательно использовать свою власть директора, чтобы разрушить психодраму.

Именно такое могло произойти, когда Пол остановил разговор Джорджа с его “психодраматическим” отцом. Тем не менее, используя знания о себе, Пол мог вполне понять и разрешить свою проблему, позволив сессии идти дальше.

^ Б. Перенос протагониста в отношениях

с директором и вспомогательными “я”

Однако и Джордж иногда проявлял свое отношение к другим в манере, свойственной скорее ребенку. По мере того, как разворачивалась сессия, его “способы” путать людей со своим отцом становились все более очевидными. Именно это происходило у него на работе с Фредом. В рамках терапевтической психодрамы нечто похожее прослеживалось в его поведении с Виктором, когда тот играл отца Джорджа.

Вполне вероятно, что какое-то другое внутреннее объектное отношение Джорджа было экстернализовано и проигрывалось, когда он яростно реагировал на Пола во время сессии. Такова была его мощная реакция на то, что его прервали во время разговора с “психодраматическим” отцом. Более мягкие отношения “директор-протагонист” в рамках контракта здесь-и-теперь (терапевтического альянса) были замещены реакцией гнева и раздражения, на которую сам Пол отреагировал тревогой и чувством вины. Пола интересовало, был ли Джордж взбешен своей матерью, когда она прекратила его контакты с отцом. Он понял динамику и спросил Джорджа: “Я хотел бы знать, чувствовал ли ты, что другие люди в твоем детстве так же относились к твоим встречам с отцом?”

Этим вопросом он попытался связать трудности, возникшие у Джорджа во время сессии, с прошлым. Его комментарий отчасти был похож на интерпретирующее утверждение, которое обычно делают терапевты-психоаналитики. Джордж связал свои чувства с тем периодом своего детства, когда прервали его свидания с отцом. Ему показалось, что Пол вел себя, “как” его мать. Фактически Пол косвенно интерпретировал направленный на него перенос Джорджа.

^ В. Чувства, соответствующие ситуации

здесь-и-теперь

Морено соглашался, что “межличностный перенос” развивается между пациентом и терапевтом, но чувствовал, что этот процесс должен отличаться от “теле”-отношения между двумя людьми, которое


“...определено не символическим переносом, не имеет невротической мотивации, но обусловлено определенными реальностями, которые эта другая персона олицетворяет и представляет... [Это] комплекс чувств, притягивающих одного человека к другому и создающихся реальными качествами другого че­ловека”.

(Moreno, 1946 и 1977:229)


Морено полагал, что терапевтического процесса во время психодраматической сессии не было бы вовсе, если бы в ней господствовал перенос или контрперенос и


“...вспомогательные “я” были сами обеспокоены из-за (1) собственных нерешенных проблем, (2) протеста против директора психодрамы, (3) плохого исполнения порученной им роли, (4) недостатка веры и негативного отношения к используемому методу и (5) межличностных конфликтов между собой; они создают атмосферу, которая отражается на терапевтической ситуации... Решающий фактор для терапевтического процесса — это “теле”.

(Moreno, 1946 и 1977:xviii)


Не может быть сомнений, что в любых отношениях реальные факторы, включая “теле”, воздействуют на чувства. В психодраме существует необходимость увеличить реальность столкновений между членами группы, в то время как в психоаналитической групповой терапии требуется прямо противоположное (см. главу 11).

Конечно, одной из причин того, что психоаналитики остаются относительно “неизвестными” (или “зеркалоподобными”) для своих пациентов, является необходимость уменьшить чувства и мысли, способные развиться здесь-и-теперь между двумя людьми. Встречи, как ее понимает Морено, необходимо избегать. К примеру, пациенту будет трудно переживать “в процессе переноса” гнев по отношению к своему терапевту/матери, если он случайно узнает, что в реальности его терапевт пережил тяжелую утрату. Если такая информация будет разглашена, пациент почувствует к терапевту участие или сострадание — реакцию, естественную в этих условиях. Подобные чувства не создаются переносом.

Терапевт, который часто опаздывает на сессии, может возбудить в пациенте чувство раздражения, абсолютно нормальное у любого, к кому будут относиться так неуважительно. Такой ответ на реальность здесь-и-теперь может блокировать способность пациента переживать в переносе по отношению к терапевту другие, более позитивные чувства. Конечно, нельзя сказать, что в этом случае ответ пациента вообще не будет содержать черты трансферентных реакций. Возможно также, что поведение терапевта — это бессознательный ответ (отвечающий на роль, но не осознаваемый терапевтом) на незаметную атаку или манипулирование со стороны пациента. Жизнь редко бывает простой, и эмоции не могут всегда быть ясно приписаны какой-либо одной причине.

Проблемы реальности во время сессии

Чувства, переживаемые директором, могут возникать из реальных проблем между ним и протагонистом. Лидерство Пола было поставлено под сомнение Джорджем, который чувствовал, что директор может заставить группу работать лучше. В то же время можно понять Пола, который на самом деле мог чувствовать давление на себя и испытывать вследствие этого некоторое раздражение. В конце концов, в тот вечер, после насыщенного рабочего дня в своей клинике, он прилагал все усилия, чтобы заставить группу работать хорошо.

Я бы включил сюда еще и чувства, которые всколыхнуло столкновение Пола с Джорджем в процессе контрпереноса. Однако, как я надеюсь, эта глава достаточно прояснила тот факт, что использование термина “контрперенос” в этом случае будет принято не всеми теоретиками психодрамы.

^ Г. Чувства, не относящиеся

к терапевтическому процессу и не связанные с ним

Я нахожу полезным отделять чувства, возникающие в душе терапевта в результате разнообразных проявлений терапевтического процесса, от тех чувств, которые никоим образом не относятся к терапии.

Перед психодраматической сессией у Пола произошли разногласия с коллегой. Том, социальный работник, был мало знаком с психодрамой и не был связан с группой. Его проблема не имела никакого отношения к работе Пола как психодраматиста. Однако он начал сессию, испытывая ощущение дискомфорта.

“Быть может, Том был прав? Возможно, я не должен был писать это письмо миссис Смит?” Эти мысли кружились в голове Пола в начале сессии. Они вызывали в нем некоторое напряжение. Ему следовало отложить эту проблему до завтра. По мере того как группа втягивалась в работу, Пол чувствовал, как настроение понемногу улучшается, а его внимание переключается с внешних проблем на протагониста и его потребности. И все же оставались какие-то саднящие душу сомнения и беспокойство, вызванные словами Тома.

Во время сессии отношения между ним и Джорджем несколько натянулись, и Пол опять почувствовал себя некомфортно. Это состояние напоминало ощущения, которые он испытывал в самом начале сессии, — никак не связанные с его группой. Быть может, его беспокойство во время сессии также вызывалось разногласиями с Томом и не имело отношения к протагонисту, Джорджу. Если это так, то его чувства нельзя было приписать реакции контрпереноса по отношению к протагонисту и к группе.

Однако, вероятнее всего, это было взаимодействие чувств и реакций. Затруднения с Томом, не связанные с группой, скорее всего, отражались в его незначительном конфликте с Джорджем. “Ошибочное” стремление Пола прервать разговор Джорджа с “психодраматическим” отцом напомнило ему о напряжении и делах, которые ожидали его за пределами психодраматической сессии.

Механизм контрпереноса

Процесс контрпереноса, несомненно, имеет большое значение и в индивидуальной психотерапии, и в психодраме. Паула Хейман писала:


“Мой тезис состоит в том, что эмоциональная реакция аналитика на пациента внутри аналитической ситуации представляет один из наиболее важных инструментов в его работе. Контр­перенос аналитика является инструментом исследования бессознательного в пациенте.

Аналитическая ситуация... это отношение между двумя людьми. Отличает эти отношения от других не присутствие чувств у одного партнера, пациента, и их отсутствие у другого, аналитика, но в первую очередь глубина ощущений и та польза, которую они дают... Если аналитик пытается работать, не принимая во внимание свои чувства, его интерпретации никуда не годятся”.

“По поводу контрпереноса” (Heimann, 1950:81)


Внеся свой вклад в дискуссии по процессам, происходящим между пациентом и терапевтом, аргентинский психоаналитик Хайн­рих Рэкер выразил мнение, что термин “перенос” следует использовать для описания общего психологического отношения и эмоциональной реакции пациента по отношению к терапевту, который включает в себя


...как трансферентную диспозицию, так и присутствующие реальные (и особенно аналитические) переживания; перенос в своих разных проявлениях является результатом этих двух факторов”.

“Перенос и контрперенос” (Racker, 1968:133)


Рэкер полагал, что эмоциональные реакции, возникающие у психоаналитика во время сессии, являются также


“...слиянием настоящего и прошлого, непрерывной и тесной связью реальности и фантазии, внешнего и внутреннего, сознательного и бессознательного, что требует концепции, охватывающей совокупность психологических откликов аналитика, и делает ее разумной; в то же время для этой совокупности реакций следует сохранить привычный термин “контрперенос”.

(Racker, 1968:133)


^ Конкордантные (соответствующие)

и комплементарные (дополняющие)

идентификации терапевта с пациентом

Рэкер продолжил рассмотрение природы процесса, посредством которого один человек (терапевт) достигает понимания другого (пациента). Он предположил, что психоаналитик, получив в руки задачу, имеет “склонность к идентификации” с пациентом. Этот процесс, по его словам, является “основой понимания”.

То же самое верно и для директора или вспомогательного “я”, поскольку они работают над пониманием психологии протагониста, которому стремятся помочь.

Рэкер полагал, что существуют две формы идентификации: конкордантная (или соответствующая) и комплементарная (допол­няющая).

Конкордантная идентификация

Рэкер описывал, как человек, который желает понять другого,


“...может достичь своей цели, идентифицируя свое Эго с Эго пациента, или проще говоря... идентифицируя каждую часть своей личности с соответствующей психологической частью пациента — собственное Ид с Ид пациента, свое Эго с Эго пациента, собственное Супер-Эго с его Супер-Эго, принимая эти идентификации в свое сознание.

Конкордантная идентификация основана... на резонансе внешнего во внутреннем или на распознавании, что при­надлежит другому как мое собственное (“эта часть тебя есть я”), а также на приравнивании того, что является моим собственным, тому, что принадлежит другому (“эта часть меня есть ты”)”.

(Racker, 1968:134—5)


В главе 4 было показано, что внутренний мир личности состоит из объектных отношений между Я-объектами и “другой”-объектами, связанных с чувствами (аффектами) и ролями. Конкордантная идентификация — это процесс, посредством которого мы все приобретаем некоторое понимание других людей, встречающихся в нашей жизни. Она предполагает необходимость поместить себя в “шкуру другого” (или, по крайней мере, сделать это со своими Я-объектами), соотнося какую-либо часть себя с соответствующей частью другого человека. Этот процесс происходит отчасти сознательно. “Мне интересно, как это — быть в его положении?”

Однако большую часть времени мы делаем это ненамеренно или не слишком задумываясь над этим. Мы идентифицируемся с сиротами, которых видим в телевизионных новостях, и преисполняемся страданиями. Мы можем идентифицироваться с теми, кто потерял родителей, делая это легко и без большого напряжения. Мы идентифицируемся с их потерями, страданиями и болью. Полагаю, что этот процесс связан с концепцией Морено о существовании “теле”.

Понимание Полом протагониста может основываться на том, что директор начал осознавать: “Если бы меня остановили в ситуации, когда я вел такой важный для меня диалог, я, вероятно, почувствовал бы себя просто ужасно”.

Таким же образом директор может сознательно попытаться понять протагониста, желая знать: “Как бы я себя чувствовал, имея столь увлекательную встречу со своим отцом?”

Именно с помощью этих техник, которые можно рассматривать как интрапсихический обмен ролями, мы все получаем некоторое понимание других людей.

Комплементарная идентификация

Это процесс несколько отличается от описанного выше тем, что терапевт идентифицируется с внутренними “другой”-объектами пациента.

Пациент в психотерапии воспринимает своего терапевта, как будто бы тот является, скажем, его отцом, испытывая при этом чувства и придерживаясь моделей поведения, которые более соответствуют его детским годам. Конечно же, это является переносом. Затем терапевт идентифицируется, но не с “я” пациента, а с его внутренним “отцом”, с которым это самое “я” находится во внутренних отношениях. Именно через эту идентификацию терапевт развивает некоторые чувства, подходящие к роли “отца”.

В психодраматической сессии подобный процесс происходит, затрагивая и идентификацию (осуществляемую вспомогательным “я”) и проекцию (осуществляемую протагонистом). Протагонист проецирует свой внутренний “другой”-объект на члена группы, который затем, в той или иной степени, реагирует на эту проекцию. Член группы, исполняющий роль “отца”, идентифицируется с этим внутренним объектом протагониста.

Этот процесс включает аспекты как сознательного, так и бессознательного. И Виктор, и Джордж знали драматическую природу своих отношений “отец-сын”. Виктор сознательно говорил из роли отца, но его способность проигрывать эту роль предполагала бессознательное использование конкордантной и комплементарной идентификации с протагонистом.

^ Использование реакций контрпереноса

во время сессии

Сейчас психоаналитики хорошо осознают терапевтическую пользу и значение контрпереноса в лечении. Давайте более детально рассмотрим, как можно распознать этот процесс и использовать его в психодраме.

Какого рода чувства трансферентное отношение Джорджа к Полу вызывало у директора? Пол испытывал беспокойство и некоторую вину. Он не мог видеть причин, заставлявших его в этот момент чувствовать себя таким образом.

Что чувствует терапевт (или, если уж на то пошло, любой другой человек), когда становится “как будто” кем-то еще? Часто это приводит в замешательство, поскольку у данного человека появляется чувство, которое интеллектуально или когнитивно воспринимается как неправильное или не соответствующее ситуации. Это чувство неуверенности может навести человека на мысль, что другой (в нашей ситуации Джордж), вероятно, каким-то образом манипулирует его чувствами и поведением.

Какую пользу могут извлечь директор психодрамы и члены группы, играющие роль вспомогательных “я”, из своих чувств, вызванных взаимоотношением с протагонистом? Эти чувства (если они решают их осознать) дают им информацию о способах коммуникации, применяемых протагонистом, и, кроме того, содержат намеки на их внутренние объектные отношения.

Ну, а как директор и члены группы используют эту информацию, чтобы помочь процессу психодрамы? На этой сессии Пол задал вопрос, который связал прошлое и настоящее Джорджа. Виктор использовал свои чувства (контрперенос), чтобы (вос)создать отца Джорджа.

Как Пол достиг той степени осознания, когда смог с уверенностью предположить, что в жизни протагониста были люди, удерживавшие его от общения с отцом? Полагаю, что, используя собственные чувства (контрперенос), чтобы получить понимание своего протагониста, директор получил возможность эмоционально отделить себя от Джорджа и стал более объективно воспринимать ситуацию. После этого Полу было легче догадаться, что Джордж бывал в подобной ситуации и раньше, в детстве, и теперь бессознательно воспроизводил ее во время сессии.

^ Джордж и Пол

Бессознательные аспекты отношений между протагонистом и директором могут заметно нарушать течение психодрамы, центрированной на протагонисте, если их не понять и не разрешить.

В нашей психодраме эмоциональный фокус протагониста сместился (“благодаря” бестактному вмешательству Пола) с помощника на директора. Теперь Пол переживал эффект проекции Джорджа на него. Он подвергался воздействию, “как если” бы был матерью Джорджа. Пол ощущал, что Джордж больше не реагирует на него как на директора (не соглашается на лечебный альянс). Он чувствовал (через свои ощущения в контрпереносе), что был кем-то, на кого оказывалось воздействие. Это был внезапный рост интенсивности реакции Джорджа на него, и Пол начал ощущать неприятное беспокойство и чувство вины. “Я обидел этого человека. Я оторвал его от его отца. Я недостаточно хороший терапевт/мать”.

Пол идентифицировался с одним из внутренних объектов Джорджа, понимая, что интенсивные чувства последнего были возможным сигналом развивающей у протагониста трансферентной реакции на него. Он почувствовал себя несколько встревоженным и виноватым, поскольку серьезно обидел протагониста. Но самоосознание и знание психодраматической техники свидетельствовали, что его ошибка в управлении психодрамой не оправдывала силу реакции Джорджа. Он спросил себя: “Кем я являюсь для Джорджа, что он так относится ко мне?” Из того, что он знал о матери Джорджа, Пол предположил, что именно мать препятствовала его контактам с отцом. И Пол использовал свою догадку, чтобы позволить психодраме развиваться дальше.

Кажется, что Джордж реагировал на директора психодрамы с гневом, который испытывал к своей заботливой, но властной матери, когда та препятствовала его встречам и отношениям с отцом в детстве. Пол не был женщиной, но его стиль руководства, заботливый и в то же время властный, связывался с потребностью Джорджа (абсолютно естественной) использовать своего директора и защищаться от него. Такое поведение было характерно для его взаимоотношений с матерью.

Эта ситуация потенциально влияла на психодраму. Для Джорджа Пол бессознательно идентифицировался с матерью. Как только Пол это понял, у него появился выбор.


1. Обратившись к своему психоаналитическому опыту, он мог “интерпретировать” перенос Джорджа по отношению к нему.

2. Он мог способствовать “встрече” между Джорджем и реальным Полом. “Посмотри, Джордж, почему ты так сердишься на меня в этот момент. Что я сделал?”

3. Он мог подтолкнуть Джорджа к какой-то внутренней работе, спросив: “Я хотел бы знать, чувствовал ли ты, что другие люди в твоем детстве так же мешали твоим встречам с отцом?”


Первый вариант выбора невозможен, поскольку все происходило в психодраматической группе. И опыт психоаналитической терапии показывает, что поначалу интерпретация переноса приводит к его интенсификации. Это могло лишь осложнить отношения Пола с Джорджем.

Второй вариант был и психодраматическим, и одновременно потенциально эффективным. Пол решил принести Джорджу свои извинения (в нескольких словах, в прямом общении здесь-и-теперь). Кажется, это подействовало достаточно эффективно.

Затем он перешел к третьему варианту, пытаясь узнать, кто является этим внутренним объектом в жизни Джорджа. Следующим шагом после этого должен был стать поиск вспомогательного “я” на роль “матери”.

Во время сессии Джордж стал быстро осознавать, что проблема заключалась не только в его отношениях с Полом. Препятствие, возникшее в его психодраме, напомнило Джорджу о том, что его мать поступала точно так же, расстраивая его встречи с отцом.

Этот инсайт дал директору больше значимой информации о протагонисте и позволил психодраме вновь двинуться вперед, перейдя к воссозданию другой, не менее важной для Джорджа сцены.

8. Психологические

механизмы защиты

^ Группа

Кто будет играть твою мать?

Джордж оглядел группу, его плечи ссутулились еще больше. Выбор “матери” был для него трудной задачей. Пол придвинулся к нему ближе и положил руку на плечо.

^ Давай, Джордж.

Все в порядке. Джойс, ты будешь играть мою мать?

В его словах прозвучало напряжение.

Да, я сделаю это с радостью.

Джойс поднялась со своей подушки и вышла на сцену.

Джордж, расскажи нам три вещи о своей матери, чтобы помочь Джойс войти в роль.

^ Да. Она очень любящая... хорошая мать...

Так.

И она великолепно готовит. Мне так нравится ее яблочной пирог. Иногда она бывает в плохом настроении.

^ Итак, она хорошая любящая мать, хорошо готовит, но бывает в плохом настроении. Как ты думаешь, этого достаточно, чтобы сыграть ее?

Да.

Хорошо. Где мы встречаемся с твоей матерью? Ты вспомнишь какой-нибудь конкретный момент?

^ Да. Мои родители ссорились. Я встал с кровати. Я все слышал, хотя дверь в мою комнату была закрыта.

Быстро покажи нам ваш дом. В какой комнате жили твои родители? “Создай” ее и твою спальню.

^ Джордж воссоздал сцену, используя стулья и подушки.

Давай посмотрим на тебя в твоей кроватке. Сколько тебе лет?

Пять, ну, может быть, три или четыре. Я знаю, что еще не хожу в школу. В спальне стоит маленький ночник, я включал его, чтобы не бояться темноты. Дверь закрыта.

Джордж уютно устроился на подушках, ставших для него кроватью, в то время как кто-то из группы приглушил свет в комнате.

^ Каким ты себя чувствуешь?

Маленьким и одиноким. Я не люблю, когда мои родители ссо­рятся.

Что они говорят?

Моя мама говорит, что выставит папу из дома. Она это уже делала много раз. Затем я слышу, как отец защищается, а потом кричит. Я не хочу все это слышать. Я кладу голову под подушку. Это не помогает!

^ Основываясь на услышанном, “мать” и “отец” начали ссориться. По мере того как шум ссоры нарастал, Джордж все больше сжимался в своей “кроватке”.

Что ты хочешь им сказать?

^ Ничего. Я очень испуган оттого, что отец так сердится.

Ты нервничаешь? Вылез из кровати?

Нет, пока отец не ушел из дома. Он рассердился, и это моя вина.

Джордж, судя по всему, действительно “примерз” к кровати, и Пол решает, что “отец” должен уйти из дома. Уход был разыгран весьма реалистично, с финальными криками и хлопаньем входной дверью (что было сделано громким ударом стула о пол).

^ Итак, твой отец ушел. Что ты делаешь сейчас?

Джордж вылез из кровати и, еле передвигая ноги, пошел к “матери”, которая рыдала в гостиной. Джордж обнял ее.

^ Бедный Джордж, папа ушел.

Джордж хранил молчание.

Ты хочешь что-нибудь сказать своей матери?

Джордж выглядел беспомощным и окаменевшим.

^ Нужна помощь дубля?

Джордж кивнул. Пол молча показал, что Питер, уже вставший со своей подушки, может стать дублем.

Мам, я ничего не понимаю, — начал дубль. Джордж, соглашаясь, кивнул.

Почему папа ушел?

^ Меняйтесь ролями.

Джордж поменялся с “матерью”, дубль слегка отскочил назад.

Я не могу тебе сказать, Джордж, правда. Ты еще слишком маленький.

^ Они вновь поменялись ролями. Сцена продолжалась, но вяло и заторможенно. Присутствие дубля не помогло.

Мне кажется, Джордж, что ты одновременно и любишь мать, и злишься на нее. Давай-ка мы поставим два кресла — по одному для каждой из сторон твоей матери.

^ На сцене появились два кресла.

Какая часть твоей матери сядет в это кресло? Поменяйся с матерью и расскажи нам.

Я — та часть, которую любит Джордж. Мы никогда не ссоримся. Он очень хороший мальчик.

Пол попросил Джорджа пересесть в другое кресло.

^ Я ненавижу моего сына. Я никогда бы не вышла замуж, если бы не была беременна им.

Меняйся, вновь стань собой. С какой частью своей матери ты хочешь поговорить в первую очередь?

^ С той, что сердится. Я никогда не говорил с этой ее частью. У мамочки со мной всегда были хорошие отношения.

Джойс села в “сердитое” кресло.

Я так сержусь на тебя иногда. Я тебя просто ненавижу. Ты выгнала папу из дома. Ты сделала его жизнь мучением. Ты удивлена, что у него есть другая женщина? Женщина, которая будет любить его. Женщина, которая никогда не будет жаловаться и изводить его...

^ Джордж был в “свободном полете”, он высказывал множество мыслей, идей и обвинений, скопившихся за многие годы, но так и не высказанных вслух.

Великолепно, Джордж! Что тебе нужно сказать другой части твоей матери?

^ Джойс пересела в другое кресло.

Мамочка, я люблю тебя, ты мне очень нужна. Ты заботилась обо мне, следила за мной, после того как папа ушел. Ты была великолепной матерью.

Джордж с успехом использовал психодраматическую возможность общения с разными сторонами своей матери; с помощью техники перемены ролей он мог услышать, что думала о нем каждая из частей.

^ Продолжение на стр. 199.

Внутренний мир дает о себе знать

“Желание и стремление к целому” (Rolfe, 1934 и 1986) — так называется книга, написанная Фредериком Рольфом, отцом Рольфом (он же Барон Корво). В этой странной автобиографической новелле он описывает цель, к которой стремился всю жизнь: поиск совершенного друга. Быть может, эти слова передают общую мотивацию для многих, обратившихся за помощью к психотерапии.

Рольф (1860—1913) прожил сложную и мучительную жизнь, написав множество весьма эксцентричных по стилю автобиографических новелл (в том числе и “Адриан Седьмой”, опубликованную в 1914 году). Он побывал артистом и, кроме того, сделал несколько неудачных попыток принять сан в католичестве (отсюда слово “отец” перед его именем).

Рольф тонко и болезненно воспринимал малейшую неблагодарность и безнравственность каждого, с кем имел дело; он относился к миру (и ко всему существующему в нем) со жгучим гневом параноика, постоянно пребывая в поисках друга и безопасности, но быстро теряя обретенное вследствие своего эгоцентризма и невообразимых выходок. В его жизни огромную и трагическую роль играли навязчивые повторения: он неизменно повторял одни и те же гибельные для него паттерны поведения, приводящие к озлоблению и ненависти окружающих людей (Symons, 1934; Woolf, 1974; Rolfe, 1974b;Benkovitz, 1977).

Я полагаю, что современный психиатр или психоаналитик могли бы сказать, что Рольф обладал пограничной (или неинтегрированной) личностью (Kernberg, 1975; American Psychiatric Association, 1980; Pope et al., 1983).

Однако психический мир о. Рольфа находился в гораздо большем расстройстве, чем внутренний мир Джорджа. Изучение психологической структуры таких личностей помогает нам понять и ранние ступени развития психики, и то, как незрелая психика использует крайне примитивные и несовершенные, в смысле эволюции, механизмы защиты, характерные для раннего детства (они будут описаны в этой главе позже). Я понимаю нападки Морено на “психоанализ” умерших (Moreno, 1967), но мне кажется, что из обсуждения трагической жизни этого несчастного человека можно извлечь несколько полезных моментов.

Название последней новеллы, написанной Рольфом, выражает цель всей его жизни: быть по возможности целым, а не состоящим из частей, и иметь полноценные отношения с другими людьми. Он так и не достиг своих целей. Неспособный защититься от собственных страстей и внутренних конфликтов, он умер в нищете в Венеции, тщетно продолжая свои поиски, но так и не приняв то, что было ему доступно.

Проблемы Джорджа были гораздо менее значительны, его личность была достаточно интегрирована, и в своих конфликтах он использовал более совершенные защиты, присущие невротической личности. Но, находясь в состоянии личностного расстройства, он обратился за помощью к психотерапии, пытаясь примирить противоречия, возникшие в его отношениях с миром. У Джорджа тоже были Желания, и он также стремился к Целостности, что означало чувствовать себя свободным от множества конфликтов, жить в естественных и непринужденных взаимоотношениях с другими.

^ В чем же заключались их проблемы?

И у о. Рольфа, и у Джорджа, как и у каждого из нас, есть сложные внутренние миры, сформировавшиеся под влиянием наследственности, личных историй, а также культурных и социальных воздействий. Эти внутренние миры проявлялись через их поведение и чувства.

И “психологический диагноз” во многом будет зависеть от системы убеждений терапевта.

Классический фрейдист сказал бы, что и тот, и другой подвержены импульсам Ид (влечениям любви или агрессии), жаждущих разрядки и оказывающих давление на их Эго, при том что Эго каждого должно прислушиваться к требованиям “своего” Ид, Супер-Эго и внешней реальности. Подобные внутренние конфликты неизбежно приводят к тревоге и психическому расстройству.

Теория объектных отношений, также признающая существование влечений, уделяет больше внимания тому факту, что эти два человека пребывают в поисках “объекта”, “персоны” или “другого” и что природа отношений, в которые они вступают с другими людьми, зависит, в частности, от их внутренних “объектных отношений”, созданных в результате их детских переживаний.

Некоторые новые отношения могли создаваться без вреда для них. Другие отношения, которые, вероятно, и привели к вынужденным повторениям, существенно отразились на внутренней реальности. Они могли вызвать напряжение между конфликтующими внутренними объектными отношениями, приведшее впоследствии к психическим расстройствам, вроде болезненной тревожности, паники или депрессии.

Психика сама защищается от боли

Психика пытается снизить все эти эмоциональные реакции, используя свои механизмы защиты.

И фрейдисты, и теоретики объектных отношений сошлись бы на том, что не все аспекты влечений, или внутренних объектных отношений, легко могут поддаваться сознательному осмыслению, получать разрядку без посторонней помощи или экстернализовываться в реальном мире.

Свободное выражение влечений привело бы к болезненным повторениям или проигрыванию прошлых драм. Даже контроль за отыгрыванием импульсов (или экстернализацией драмы) не способен решить эту проблему. Тревожность и психическая боль будут расти, по мере того как конфликтующие объектные отношения и связанные с ними представления о себе и других будут проникать в сознание.

^ Защитные механизмы о. Рольфа и Джорджа

Защитные механизмы, которые психика (или Эго) использует, пытаясь защитить себя от болезненной ситуации, формируются в младенчестве и в детстве. Они представлены широким спектром разнообразных защит, усложняющихся по мере развития психики. Отец Рольф и Джордж находились на различных уровнях эмоционального развития и использовали соответствующие этим уровням психические защиты.

Рольф был социально и эмоционально недоразвитым человеком, неудачником, чья жизнь была разрушена из-за беспорядка, царившего в его внутреннем мире. Известность пришла к нему как к писателю лишь после смерти. По-видимому, за всю свою жизнь он так и не обрел реалистичного взгляда на отношения с другими людьми.

Что же касается Джорджа, то он был работягой, которого, по большому счету, окружающие уважали и любили. Как и многие из нас, он был полезным и заботливым членом общества, и внутренние конфликты не слишком выбивали его из колеи.

Первые годы неинтегрированных:

их механизмы защиты еще должны развивать

внимание к другим

Я уже рассказывал, как, в соответствии с моим пониманием теории объектных отношений, развивается внутренний мир личности. В первые месяцы происходит аккумулирование в памяти следов, заложенных в результате переживаний ребенком своего окружения. Постепенно в хаосе начинает возникать порядок, происходит рост кластеров и группирование объектных отношений по соответствующим валентностям (см. Kernberg, 1976).

Однако в психоаналитических кругах продолжается полемика по поводу раннего периода развития Эго. Работы Фрейда по этому вопросу (как и по многим другим) крайне сложны и не всегда последовательны. И это понятно, ведь Фрейд развивал свои идеи на протяжении пятидесяти лет. В его завершающих формулировках заключалось предположение, что в младенчестве Эго развивается как последовательность жизненных переживаний. В момент рождения существует лишь очень маленькое и слабое Эго. И вместе с тем Фрейд указывал, что крошечный младенец способен проявлять некоторую защитную активность (при том, что у Фрейда механизмы защиты связаны с развитым Эго). (Для обзора этих проблем см. Laplanche and Pontalis, 1967; Wollheim, 1973).

Мелани Кляйн имела на этот счет иную точку зрения. Ханна Сегал утверждала:


“С точки зрения Мелани Кляйн, с момента рождения существует Эго, достаточное для того, чтобы переживать тревогу, использовать защитные механизмы и формировать примитивные объект-отношения в фантазиях и в реальности”.

(Segal, 1964 и1973:24)


Сама Кляйн писала:


“Я бы ... сказала, что раннему Эго в значительной степени не хватает сцепления, и тенденция к интеграции заменяется тенденцией к дезинтеграции, разваливанию на кусочки. Я считаю, что эти флуктуации характеризуют первые месяцы жизни... Думаю, что мы справедливо можем предположить, что некоторые функции, которые мы наблюдаем у взрослого Эго, существуют с самого начала. Одной из таких значимых функций является функция тревоги”.

(Klein, 1946 и 1975:4)

^ Ранние защитные механизмы

Какую бы концепцию мы ни рассматривали, в общем считается принятым, что психика младенца способна использовать примитивные защитные механизмы против психических расстройств; общепризнанно и то, что перед разумом стоят задачи эволюционного развития.

Обычно рассматриваются следующие механизмы защиты: расщепление, проекция и проективная идентификация.

Расщепление

Кляйн считала, что Эго крошечного младенца прибегает к расщеплению, пытаясь справиться с тревогой, вызванной конфликтом между инстинктами смерти и жизни (Segal, 1964 и 1973:25). Для того чтобы справиться с негативной силой инстинкта смерти, Эго расщепляется и проецирует за свои пределы ту часть себя, которая содержит побуждающие производные этого инстинкта. Внешний объект (по теории Кляйн, грудь матери) после этого переживается как преследователь или “плохой”.

В Эго также существует расщепление и проекция наружу аспектов либидо. Таким образом, переживание Эго своих отношений с внешними объектами является переживанием расщепления, при котором существует и “плохая”, и “хорошая” грудь. Последствия этой проекции проявляются в том, что младенец чувствует себя преследуемым. Кляйн писала: “Я считаю, что Эго неспособно к расщеплению объекта — внутреннего и внешнего — без соответствующего расщепления, происходящего внутри него самого” (Klein, 1946 и 1975:6).

Итак, для Мелани Кляйн и ее последователей объединенное, хотя и слабое, Эго существует с самого рождения и с самого начала использует расщепление как активную защиту против тревоги.

В главе 4 я описывал другой психоаналитический взгляд на развитие младенца. В этой модели внутренний мир на самых ранних его стадиях не является интегрированным; то есть он состоит из частей (или фрагментов), позитивных или негативных, хороших и плохих, чувств любви и ненависти, и все они существуют отдельно и дезорганизованы, потому что именно так в психику младенца закладывались следы памяти.

Части не просто разделены вследствие активного процесса расщепления, в котором они “разламываются взрывом или давлением изнутри” и становятся “оторванными друг от друга или потерявшими единство” (“Карманный Оксфордский словарь”, 1924), поскольку этого единства не было изначально. Эволюционная задача психики состоит в том, чтобы внести порядок в природный хаос неинтегрированных следов памяти или ранних объектных отношений.

Согласно этому взгляду, расщепление как психологическая защита есть возвращение из интегрированного или амбивалентного состояния к ранней форме существования. Согласно кляйнианской теории, защитный механизм используется, чтобы сохранить (или защитить) “хорошее” вдали от “плохого”. Однако расщепление относится к сложным объектным отношениям, а не к простым внутренним объектам. Таким образом, внутренние расщепления являются результатом вторичных процессов, или, как утверждает Жозефин Кляйн, люди, использующие защитные механизмы расщепления, “раскалываются опять по линии изначального расщепления”.

Рольф интенсивно использовал расщепление. Временами он идеализировал нового друга, возлагая на новые взаимоотношения нереальные ожидания. В то же время он порочил других, не в силах увидеть хорошее в тех людях, кто, быть может, хотел помочь ему. Расщепление не является свойством младенчества или патологии. Ханна Сегал отмечала:


“Существуют иные аспекты расщепления, которые остаются и играют важную роль и в зрелой жизни. Например, умение быть внимательным или отстраняться от эмоций, чтобы составить разумное суждение, не может быть достигнуто без способности к временному обратимому расщеплению”.

(Segal, 1964 и 1973:35)

Джордж и расщепление

Давайте рассмотрим, как Джордж использовал процесс расщепления в психодраме.

Он был не вполне счастливым человеком, обладающим несколько невротической личностью, которая использовала относительно зрелые механизмы защиты — вытеснения, сублимации и смещения. Он не слишком часто применял защитный механизм расщепления, хотя имел склонность к использованию проективной идентифи­кации.

Техники психодрамы позволили снять эффект вытеснения, которое с детства воздействовало на один из аспектов объектного отношения “мать—сын”. Джордж осознал свой гнев по отношению к матери, которая так жестко контролировала его общение с отцом и... была им так нежно любима. Она была нужна Джорджу, и его любовь к ней не подвергалась сомнению, что привело в детстве к вытеснению объектного отношения, содержащего “я”-представление “я ненавижу свою мать”.

Психодрама позволила бессознательному материалу всплыть на поверхность. Во время сессии директор хотел, чтобы Джордж остался в сознательном контакте со своим гневом и ненавистью по отношению к матери. Он надеялся, что Джордж мог со временем получать боґльшую пользу от своих защитных механизмов, чтобы они не приводили к полному вытеснению (по сути, подавлению) значимых аспектов собственного “я”. Знание своих конфликтов могло также помочь Джорджу использовать познавательные процессы для большего понимания и управления своим внутренним миром и его последствиями в мире внешнем.

Однако в этот момент сессии Джордж испытывал тревогу, его спонтанность и креативность исчезли, и он чувствовал себя абсолютно “заторможенным”.

Поэтому директор помог Джорджу, предложив ему сознательно разделить две стороны его матери, экстернализовав их на психодраматической сцене. Для этого были использованы два кресла, одно для “любящей доброй мамочки”, другое — для “ненавистной злой матери”. После этого Джордж мог общаться с этими двумя экстернализованными аспектами объекта “мать” с помощью подходящих для этого Я-объектных ролей, сформировавшихся, когда Джордж был еще ребенком. Он мог без опасения злиться на свою “плохую” мать, не боясь обидеть “хорошую” мать, которая сидела в отдельном кресле.

Во время психодрамы Джорджа подтолкнули к тому, чтобы использовать расщепление как защиту против амбивалентных чувств к матери, вины и связанного с этим чувства тревоги. Поскольку этот защитный механизм представляет собой психологический процесс, характерный для раннего младенчества и связанный с параноидно-шизоидной установкой (по периодизации г-жи Кляйн), можно сказать, что Джордж регрессировал (в смысле зрелости своих защит), чтобы помочь терапевтическому процессу.

В реальной жизни людям свойственно регрессировать под воздействием психологического или социального стресса. Окружающие нас “другие” становятся “черными” или “белыми”, “хорошими” или “плохими” — без полутонов. Амбивалентность теряется, исчезает и беспокойство за то, что ярость, направленная на “плохих” людей вокруг нас, может причинить вред. Все становится предельно “простым и ясным”.

В чрезвычайных ситуациях интегрированный опыт объектов “я сам” и “другие” фрагментируется, и Я идентифицируется с любым из полученных фрагментов. Личность теряет контакт с взрослой реальностью, развивается психоз.

Джордж определенно не проявлял себя во время сессии как психотик. Драматическое использование “расщепления” во время сессии помогло ему снизить свою тревогу и выразить чувства, остававшиеся вытесненными в течение многих лет. Таким образом, его спонтанность и креативность возросла, и он смог найти новые эмоциональные и когнитивные решения своей проблемы.

Сложившаяся ситуация бросала вызов реальности. На самом деле у Джорджа не было двух матерей, одной плохой и одной хорошей. Однако протагонист не впал в настоящее безумие, сохранял аспекты своего взрослого “наблюдающего Эго”, которое смотрело за тем, как он разговаривает с двумя, уже разъединенными, аспектами своей матери. Если бы Джордж на самом деле поверил в эту ситуацию, можно было бы сказать, что его чувство реальности было ослаблено. В этом случае он был бы обманывающим себя психотиком.

Регрессия, возникающая на короткий срок во время защиты, полезна, но при длительном использовании она значительно снижает способность личности к интегрированным, ориентированным на реальность и, стало быть, нормальным отношениям с миром.

Использование расщепления, возможное благодаря волшебной иллюзии психодрамы, позволило Джорджу добиться значительного терапевтического прогресса. Поскольку сессия продолжалась, он мог сознательно принять свою амбивалентность по отношению к матери. Чтобы достичь такого уровня развития, ребенку могут потребоваться месяцы или годы. А у пограничных личностей, таких как о. Рольф, этот прогресс может никогда не произойти.

Проекция и проективная идентификация

Расщепление естественным образом связано с защитным механизмом проекции и проективной идентификации.

Говоря об этих процессах, нам следует быть крайне внимательными. Психоаналитики используют эти термины самым разнообразным образом. Например, Мелани Кляйн использовала термин “проекция” для обозначения психических механизмов, которые являлись базовыми в психике младенцев (дискуссию по этому вопросу см. Hinshelwood, 1989), а вот Кернберг применял его для обозначения механизма, который используют невротические взрослые (Kernberg в Sandler, 1988:94). Аналогично, в некоторых случаях применение проективной идентификации взрослыми можно рассматривать как признак патологии (напр., Segal, 1964; см. также обзор Sandler, 1988), в то время как для других (Moses, там же у Sandler, 1988) проективная идентификация связана с гораздо более совершенными защитными механизмами невротической лич­ности.

Я всегда рассматривал проекцию как крайне примитивный механизм, используемый новорожденными младенцами, глубокими психотиками, обманывающими себя, и галлюцинирующими взрослыми (см. Segal, 1973); именно в этом смысле я применяю этот термин в своей книге.

Проекция

Процессы проекции, происходящие у взрослых, обладают большой силой. Психотик или шизофреник отбрасывает аспекты самого себя случайным и ненаправленным образом. Любой человек (или даже вещь) может стать хранилищем проективных аспектов его больного “я”. Естественно, ему часто “слышится”, как эти люди или объекты говорят о нем, используя его собственные слова. Он живет в угрожающем ему мире, где множество людей или объектов становятся источником его страхов, питая манию преследо­вания.

Преследующие “другие” абсолютно пассивны и могут быть как живыми людьми, так и просто неодушевленными предметами (например, телевизор). Психотик “знает”, что другой человек “злой”, и реакция других для него не имеет значения, ему не требуется подтверждения своего знания от других людей. Он слышит угрожающий голос холодильника, и для этого даже не нужно, чтобы холодильник говорил. Мании и галлюцинации не зависят от внешней реальности.

Проекция для Мелани Кляйн была существенным элементом психики младенца. Она считала:


“Незрелое Эго младенца с рождения подвергается действию тревоги, вызванной врожденной полярностью инстинктов — непосредственный конфликт между инстинктом жизни и инстинктом смерти... Повернувшись лицом к тревоге, вызванной инстинктом смерти, Эго преломляет его. Это преломление... по мнению Мелани Кляйн, состоит частично из проекции, частично из конверсии инстинкта смерти в агрессию. Само Эго расщепляется и проецирует ту часть себя, которая содержит инстинкт смерти, вовне, в подлинный внешний объект — грудь. Таким образом, грудь... переживается как плохая и угро­жающая Эго, вызывая чувство преследования”.

(Segal, 1964 и 1973:25)


В этом процессе личность проецирует часть самой себя (вместе со связанными с этой частью аффектами) на кого-то еще, в младенчестве обычно на мать. По мнению Кляйн, спроецированная часть Я также включает добрые и любящие аспекты внутреннего мира. В этих обстоятельствах другой воспринимается как хранилище “хорошего”, в то время как “я сам” может переживаться как фрагментированное и испытывающее недостаток позитивных качеств (Segal, 1964 и 1973; Sandler, 1988).

Связь этого процесса с психическими механизмами, которые используют младенцы, является фундаментальным аспектом кляйнианской теории. Однако исследования (и повседневный опыт) показывают, что даже новорожденные обладают острым осознанием реальности других (Stern, 1985).

Проективная идентификация

Процесс проективной идентификации является более тонким и более селективным, чем тот, что происходит при проекции. Он представляет собой характерную особенность психического функционирования младенцев и многих взрослых.

И здесь, как и в проекции, объекты внутреннего мира проецируются вовне, но не к любому объекту, а к специфическим людям. Такие проекции, отражающие более интегрированный внутренний мир, содержат не только внутренний объект, но и связанные с ним аффекты и роли.

Проективная идентификация позволяет, к примеру, взрослым, не способным выносить свой “я”-образ “гневливого деструктивного человека”, избежать своего гнева, проецируя его (и тем самым переживая) на кого-то еще. Проекция роли происходит на человека, который согласен ответить на нее; актуальная реакция этого “другого” подтверждает “факт” успешной проекции. Именно по этой причине проективная идентификация “работает” только с теми, кто отзывается на роль и идентифицируется с проекцией. Джордж не мог использовать проективную идентификацию, чтобы избавить свой внутренний мир от “плохого отца”, пока Фред не стал отвечать на проекцию соответствующим образом.

Сандлер рассказывал, как в процессе психотерапии пациент бессознательно манипулирует или провоцирует определенные действия или реакции аналитика, которые подходят к его объектным отношениям, вовлеченным в перенос. Он писал: “В переносе, множеством неуловимых способов, пациент пытается побудить аналитика вести себя особенным образом” (“Контрперенос и ролевая отзывчивость”, Sandler, 1976:44).

Терапевт осознает эти манипуляции и соответствующие проекции через свои чувства и мысли (его контрперенос). Сандлер считал, что терапевт, в дополнение к “свободно парящему” сознательному вниманию (связанному с эмоциональными реакциями и когнитивным пониманием), также обладает “свободно парящей” возможностью поведенческого ответа. Таким образом, он может с одинаковой легкостью попасть в психическую ловушку и активно реагировать как, скажем, “невнимательный отец” или “излишне опекающая мать”.

В первой роли, если пациент ведет себя как отвергнутый и оскорбленный ребенок и относится к своему терапевту как к плохому отцу, спустя некоторое время терапевт начнет чувствовать себя как отец, отвергающий своего ребенка. Он может даже начать опаздывать на встречи с пациентом, а в худшем случае полностью потеряет с ним контакт.

Приняв вторую роль, терапевт может выражать излишнее беспокойство обо всем новом, что появилось в жизни пациента. Он идентифицируется с предложенной ему ролью родителя и начинает действовать как отец/мать пациента, который, в свою очередь, ведет себя как сын/дочь.

Подобное поведение будет называться “отыгрыванием” (acting-out) терапевта и само по себе не считается благоприятным, хотя и повышает драматический накал лечения. Тем не менее, его можно рассматривать с точки зрения проекций внутренних объектов пациента. В этом случае, задумавшись над происходящим, терапевт получит много информации, полезной для создания правильной интерпретации.

Подобная объективность является критическим различием между психотерапией и повседневной жизнью, в которой проективная идентификация характерна для многих наших взаимодействий, но не подвигает нас к глубоким размышлениям.

Письма Рольфа — это письма защищающегося от всех, всеми преследуемого человека. В его случае проективная идентификация не принесла пользы. Ниже приводится отрывок одного из таких писем (указанные в письме инициалы относятся к именам его преследователей).


“И П-Ж. и Б., и Т. подняли свои головы, чтобы извлечь все возможные преимущества из этого положения [бедности Рольфа и его физической болезни]. Им нет необходимости совершать убийство. Все они должны лишь хранить абсолютное молчание, пока я не умру... Не обращайте внимания. Я умру не раньше, чем дам хороший пинок всем вокруг. Именно это я и сделал... Я также обратился в Ассоциацию издателей и обвинил П-Ж., и Б., и Т. в воровстве моих трудов, предъявив части украденных работ, так что ни один издатель не отважится издать их без моего согласия”.

(Rolf, 1974b:66—7)


Конечно, люди дурно обращались с Рольфом, но как жестко спровоцировал их на подобное обращение этот сложный человек!

Джордж также был в какой-то степени пассивно-агрессивной личностью, которая нуждалась в покое и целостности. Но поскольку в нем кипел сильный, хотя и подавленный в самом детстве гнев, Джордж мог достичь желанной цели лишь через проецирование гнева своего внутреннего объекта на людей, способных на это ответить. Мы можем предположить, что проекция внутреннего объекта “отец” (вместе с ролевыми атрибутами и аффектами) больше подходила для мужской, более старшей, чем Джордж, отцовской фигуры, чем для подростка или, скажем, для женщины.

Кроме того, ответивших на проекцию людей необходимо было психически захватить и контролировать, поскольку теперь они содержали части принадлежащего Джорджу “я”. Эта ситуация напоминает мальчика с воздушным шариком, в который тот спроецировал часть плохих, но таких родных ему внутренних объектов. Теперь наслаждаясь своим “хорошим я”, мальчик всю жизнь должен крепко держать шарик, чтобы не лишиться значительной части себя.

“Отцовские фигуры” часто отвечали Джорджу, и он чувствовал себя окруженным злыми и раздраженными людьми, каким, случалось, бывал и сам.

Проекции Джорджа в офисе закреплялись раздраженной реакцией Фреда, который пытался отстраниться от Джорджа, вызывающего в нем все эти неприятные чувства. Роли и чувство гнева были спроецированы, или перенесены, неуловимыми манипуляциями и подталкиваниями, которые содержались в пассивно-агрессивном поведении Джорджа. Он отрицал свой собственный гнев, но переживал его во Фреде. Таким образом, Джордж мог сказать ему: “Смотри, я вообще не сержусь. Именно ты проявляешь раздражение, а не я”.

Проективная идентификация не подразумевает полной потери контакта с реальностью. Однако чувство реальности отчасти ослаблено. Фред не всегда был “отсутствующим отцом” Джорджа, как и Пол нечасто воспринимался как контролирующая его мать, и тем не менее иногда Джордж реагировал на них как на отца и мать. Дело в том, что Фред часто отсутствовал на работе, а Пол время от времени проявлял признаки руководителя; эти два стиля поведения не были прямо направлены на Джорджа, внутренний мир которого, тем не менее, вступил с ними в динамическое взаимодействие.

Различные внутренние аспекты личности (скажем, тот же “сердитый человек” или “нуждающийся ребенок”) проецируются на разных людей. Проективная идентификация требует двоих. Когда Джордж проецировал собственные аспекты нуждающегося обиженного ребенка на своих клиентов, он терял контакт с этими частями личности в самом себе и переживал их как существующие в других.

Те, кто реагировал на проецируемые на них роли, вполне могли спроецировать назад ответную роль из своего собственного внутреннего мира. Нуждающиеся клиенты Джорджа нашли социального работника, который нуждался в том, чтобы в нем нуждались.

Пассивно-агрессивная женщина, отец которой в гневе оскорблял ее, находит сердитого мужчину, которому требуется постоянно нападать на свою жену. Все партнеры, реализующие подобный тип взаимоотношений, переживают огромнейшие трудности, живя вместе. Вдоволь намучившись, они порывают свои взаимоотношения и... вновь бросаются на поиски таких же партнеров.

Жестокие люди часто сами являются жертвами, пережившими жестокость по отношению к себе в детстве. Они могут идентифицироваться со своим агрессивным отцом, проецируя свое “я”-представление “обиженного беспомощного маленького мальчика” на тех, кого атакуют, сами являясь уже взрослыми. Будучи агрессивными людьми, они больше не сталкиваются с тревогой и ужасом ребенка, подвергшегося плохому обращению.

Кернберг обобщил взгляды на проективную идентификацию следующим образом: по его словам, это механизм, состоящий из


(а) проецирования невыносимых сторон интрапсихического опыта на объект;

(б) поддержания эмпатии с тем, что проецируется;

(в) попытки контролировать объект как непрерывной защиты от невыносимого психического переживания;

(г) бессознательного воздействия на объект, которое проявляется в актуальном взаимодействии с объектом.

(Kermberg в Sandler, 1988:94)


Защитные механизмы расщепления и проективной идентификации чаще всего наблюдаются при тяжелых психических расстройствах, к примеру, у людей, имеющих пограничную структуру личности. Некоторые видят в проективной идентификации признак серьезных эмоциональных проблем, если она используется взрослыми в качестве психической защиты. Другие, включая и автора, полагают, что этот психологический процесс присущ даже хорошо интегрированным и зрелым людям и как один из аспектов функционирования психики встречается у большинства людей. Американский психоаналитик Рафаэль Мозес писал:


“Только за последние два или три десятилетия стали соглашаться с тем, что многие (возможно, даже все) механизмы, описанные первоначально для психотических пациентов, встречаются повсеместно. Их находят не только у всех наших пациентов, но и в нас самих. (И конечно, они в изобилии присутствуют у наших коллег!)”

(Moses в Sandler, 1988:143—4)

Пограничная или неинтегрированная личность

Давайте рассмотрим о. Рольфа в свете нашей дискуссии о примитивных механизмах. Ясно, что он был крайне сложным и нетривиальным человеком. Я уже указывал, что его можно охарактеризовать как индивида с пограничной личностью. Что мы под этим подразумеваем?

Говоря просто, такие личности еще не достигли твердой интеграции своего внутреннего мира, их Я-объекты, и “другой”-объекты остаются изолированными и расщепленными по валентностям или эмоциональным зарядам (Kernberg, 1976). Таким образом, они не обладают ни реалистическим (в том числе и амбивалентным) внутренним миром представлений, ни последовательным и интегрированным чувством “я”. Этот внутренний беспорядок отражается в их поведении и в создаваемых ими отношениях.

Гандерсон и Сингер (1975) сделали подробный литературный обзор (конечно, за последнее время литературы по этому вопросу значительно прибавилось) и пришли к выводу, что могут описать ряд симптомов, которые, судя по всему, являются стойкими характерными признаками пограничной личности. К таковым они отнесли следующие характеристики (Gunderson and Singer, 1975:8).

1. Наличие интенсивных аффектов, обычно крайне враждебной или депрессивной природы.

Подобные личности обладают сильными аффектами (часто негативными), связанными с внутренними объектными отношениями, что может быть следствием чрезмерных и негативных младенческих переживаний, ведущих к затруднениям в психической интеграции.

Рольф часто испытывал неудачу в отношениях с людьми, которые поначалу нравились ему. К сожалению, гневные аспекты его внутреннего мира достаточно быстро экстернализовывались, и он вновь и вновь терял друзей и сторонников.

2. История эпизодического или хронического импульсивного поведения, в котором часто проявляются самодеструктивные тенденции (членовредительство, наркотическая зависимость, попытки суицида или неразборчивость в половых связях).

Рольф был в высшей степени самодеструктивным человеком; в самом деле, из-за своей чрезмерной гордости он провел студеную зиму, ставшую для него последней, на улицах Венеции, ночуя возле каналов. Деструктивное качество отражает высокий накал страстей, свойственный объектным отношениям и внутренним атакам негативных объектных отношений на “хорошие” внутренние Я-образы. Рольф также писал (в письме к своим друзьям в Англии) о беспорядочных и рискованных сексуальных встречах с молодыми гондольерами (Rolfe, 1974b).

3. Социальная адаптивность, при которой человек способен (с помощью сильного социального осознания) проявлять поверхностную адаптацию к внешним социальным потребностям. Это, несомненно, сильное качество может отражать нарушенную идентичность, скрытую под беспрестанной имитацией требуемых обществом паттернов социального поведения.

Рольф был радушно принят в качестве послушника, претендующего на католический сан, в Шотландский колледж в Риме (откуда в конце концов был изгнан, буквально выброшен на улицу со своими пожитками). Случалось ему быть принятым и в благовоспитанном обществе — в Англии и в Венеции. Он был способен перенимать или копировать общественные навыки, удовлетворяющие его честолюбие. Однако он никогда не чувствовал себя по-настоящему приспособившимся к обществу, в котором жил. Внешне имитируя множество социальных условностей, в глубине своего “я” он все еще оставался рассерженным ребенком, с неясно интегрированным взрослым взглядом на самого себя.

4. Слабо выраженные психотические эпизоды, часто с оттенками паранойи, время от времени вызывающие злоупотребление алкоголем или наркотиками. (Я бы добавил, что галлюцинации у таких людей гораздо чаще бывают визуальными, чем слуховыми).

Рольф часто вел себя как параноик и тратил много времени, энергии и денег (которых у него всегда не хватало) на борьбу с теми, кого знал и с кем был близок, неизбежно теряя друзей и покро­вителей.

5. Подобной личности свойственны причудливые, нелогичные “детские” ответы на неструктурированные психологические тесты (наподобие теста Роршаха с чернильной кляксой). В то же время результаты выполнения ими более структурированных умственных тестов (типа WAIS) “соответствуют норме”.

Рольф, насколько я знаю, не посещал врачей или психологов. Однако его работы были весьма причудливы и фантастичны: судя по всему, в нем плохо подавлялись первичные процессы (если подавлялись вообще).

6. Межличностные отношения варьируются от скоротечных и поверхностных до крайне зависимых. Долговременные отношения часто разрушаются под воздействием манипулирования и излишней требовательности.

Несомненно, отношения Рольфа отличались мимолетностью. Он был склонен поначалу идеализировать людей (как временами и они его), но не мог долго поддерживать близкие отношения, наполняя их ненавистью и диффамацией. Однако с некоторыми людьми (теми, кто, должно быть, видел в нем не только трудного, нуждающегося ребенка) Рольф был способен на длительные взаимоотношения. Впрочем, и этих редких знакомых настигали его непрерывные требования денег и резкие и враждебные жалобы, которые он позволял себе до самого последнего дня.

О. Рольф был жертвой своего внутреннего мира. Он часто испытывал параноидальные и маниакальные приступы и, вероятно, временами страдал выраженными психозами. Судя по всему, в его арсенале психических защит чаще всего употреблялись проекция, проективная идентификация и расщепление.

^ Бред, иллюзия и нормальная психика

Бред и галлюцинации (Slade, 1976) являются характерными свойствами психоза и безумия, в то время как иллюзия — это нормальное для обычного состояния и психотерапии свойство. Ярко выраженное помешательство психотиков может стать непрерывным состоянием, а может, как в случае с пограничной личностью, наблюдаться время от времени.

Психотическая личность сталкивается с огромными трудностями в различении своего внутреннего мира и реального мира вокруг него. Границы между его “я” и “другими” размыты. У него также возникают проблемы с распознаванием и объяснением различных объектных отношений, которые формируют его внутренний мир. Повседневная жизнь становится для него невыносимо напряженной. Психотик во время терапии может потерять чувство иллюзии (чувство “как будто” в терапевтических отношениях), которое заменяется бредом. Психотик способен сказать о своем докторе так: “Это мой отец сидит в кресле напротив”.

Морено работал с психотическими пациентами в своей клинике в Беконе. Он писал:


“[Психотических] пациентов побуждают пересмотреть свои ситуации и использовать вспомогательные “я”, чтобы попытаться создать для себя новый, воображаемый мир, который больше подходит для них, чем мир реальности... Психодраматическое вспомогательное “я” играет двойную роль. В терапевтическом театре оно является идеальным расширением Эго пациента в его усилиях создать некую психотическую иерархию, самодостаточный мир; вне театра — это посредник между пациентом и людьми из реального мира”.

“Психодраматическое лечение психозов”

(Moreno, 1973 in Fox, 1987:77)


Морено решался на рискованную работу с психотическими пациентами. Любой психодраматист может обнаружить в своей группе психотическую личность, хотя соответствующий процесс предварительной оценки участников должен снизить этот риск. Однако во время сессии член группы, обладающий пограничной личностью, может соскользнуть с невротического к психотическому механизму защиты. Такое (редкое) событие требует от директора способности проявить все свое мастерство, чтобы поддержать протагониста и группу в волшебном состоянии “как будто”.

^ Стадии проективной идентификации

Давайте более детально рассмотрим механизмы внутреннего мира, которые вызывают проективную идентификацию.

Согласно Сандлеру (1988), существуют три различные формы, или стадии психологического процесса. Первая стадия полностью происходит внутри индивидуальной психики. В этих условиях аспекты “я”-представления или Я-объекта в фантазии проецируются на внутренний “другой”-объект или представление. Этот процесс касается проекции тех характеристик, которые переживаются в “другой”-объекте и были отщеплены и удалены или спроецированы из Я-объекта (Sandler, 1987:36). Эта стадия проективной идентификации не требует присутствия другого человека. Она происходит полно­стью во внутреннем мире. (Отмечу, что Сандлер использует термин “я”-представление, а не Я-объект.) Первая стадия проективной идентификации проиллюстрирована на рис.8.1.

Противоположным этому процессом является интроективная идентификация, при которой интернализованное представление о других (объектное представление) интроецируется и инкорпорируется в Я-объект или представление (Sandler, 1988:16; Joseph, 1988:76). Этот механизм, очевидно, является решающим в детстве, когда ребенок ощущает себя обладателем ряда свойств, которые первоначально переживаются и запоминаются как существующие в других. Ребенок демонстрирует интроективную идентификацию, когда чувствует и ведет себя как мать, играя со своими куклами.

На второй стадии проективной идентификации аналитик способен идентифицироваться с бессознательными фантазиями пациента, используя контрперенос. Таким образом, бессознательные процессы пациента передаются в разум аналитика. Однако аналитик не проявляет активную и конкретную реакцию — это характерно уже для третей стадии. Эмпатия — процесс, с помощью которого мы чувствуем или понимаем другого человека, — представляет собой обыденный пример второй стадии проективной идентифи­кации.

Третья стадия проективной идентификации является интерактивной и включает в себя экстернализацию части “я” или внутреннего “другой”-объекта непосредственно в другого человека (Sandler, 1987:38) (см. рис. 8.2). Маленький ребенок может на самом деле переживать подобный эмоциональный опыт и верить, что подобное происходит в действительности. В этом смысле процесс, очевидно, остается фантазийным, поскольку реально ничего не переходит в другого человека.

Однако проективная идентификация включает и реальные активные отношения двух людей. При этом она осуществляется успешно, если только другой человек “отзовется на роль” (Sandler, 1976). Таким образом, “успешные” проекции должны быть направлены к специальному человеку, который может (в той или иной мере) идентифицироваться и ответить на проецируемую роль или объект. Нельзя спроецировать свою гневливую часть на того, кто продолжает оставаться безмятежным и спокойным. Проекция должна быть подтверждена соответствующим ответом — гневом.

Джордж и стадии проективной идентификации

Джордж, будучи ребенком, интернализовал (в виде представления о своем отце) внутренний “другой”-объект “отец”, что произошло в результате его отношений с этим ненадежным и вечно раздраженным человеком. Посредством дальнейшего процесса интроективной идентификации аспекты этого “другой”-объекта стали частью его “я”-представления: Джордж чувствовал себя человеком ненадежным и потенциально способным на гнев. Описанный механизм объясняет, почему мы часто чувствуем себя столь похожими на наших родителей.

Впоследствии созданный Джорджем “я”-образ вызывал, вероятно бессознательно, страдания у своего создателя. Если бы ему, как и отцу, было свойственно показывать свое раздражение в гневе, он вел бы себя агрессивно по отношению к матери — так, как это делал его отец. Это была бы его защита от психической боли осознания, осуществленная с помощью проекции ролей назад, в “другой”-объект своей психики (первая стадия проективной идентификации по Сандлеру).

Он был способен в дальнейшем окончательно избавиться от этих ролей и связанных с ними аффектов, используя других людей (третья стадия по Сандлеру).

Общение при проективной идентификации

Проективная идентификация — это процесс, который способствует взаимодействиям между людьми. Он помогает нам понять нечто большее о внутреннем мире других людей. Для младенцев (которые еще не используют речь) такой способ общения особенно важен. Их механизмы работают с использованием разнообразных модальностей, включающих положение тела, выражение лица и крик ребенка. Позже добавляются другие техники, такие как речь, тембр голоса и паттерны поведения, содержащие тончайшие (и бессознательные) “манипуляции”.

Все эти механизмы помогают другому человеку принять проективную роль и связанные с нею чувства и ответить на них. Например, если пациент ведет себя как отвергнутый и обиженный ребенок и относится к терапевту как к плохому отцу, через некоторое время терапевт начинает чувствовать себя как отец, отвергающий своего ребенка. Обладая профессиональной интуицией, он стремится понять, почему этот конкретный пациент испытывает к нему такую ненависть. Чтобы избежать вредных для терапии действий, связанных с этими чувствами, терапевту требуется определенный уровень знаний о себе.

^ Проективная идентификация и психодрама

В предыдущей главе я описал точку зрения Рэйкера на то, как, используя контрперенос, терапевт может понять своего пациента. Аналогичным образом вспомогательное “я” приходит к пониманию протагониста. Это знание достигается, в частности, в результате использования протагонистом проективной идентификации.

Аналитические психотерапевты обучаются “склонности к идентификации” с пациентом и способности ощущать и анализировать свои собственные последующие эмоциональные ответы. Таким образом, они снижают риск собственного “отыгрывания”, происходящего в ответ на проекцию пациента. Через процесс проективной идентификации к ним приходит понимание внутреннего мира своих пациентов. Терапевт должен уметь реагировать на все внутренние роли пациента, мужские и женские, роли молодых и стариков. В любой момент времени он не может знать, кем “является” в логике переноса, и ему требуется время, чтобы ощутить, какая именно роль была спроецирована, и понять свою собственную природу на языке прошлого своего пациента.

Психодрама, в отличие от психоанализа, является процессом более сознательным и, несомненно, лучше поддающимся режиссуре. Когда выбранный в качестве вспомогательного “я” человек соглашается играть роль из внутреннего мира протагониста, ему обычно присваивают имя этой роли (“моя мать” или “мой брат”) и предоставляют некоторую фактическую информацию. Именно так происходило, когда Джордж выбрал Виктора на роль своего отца. Если протагонист начинает говорить и вести себя как ребенок, вспомогательное “я” усиливает свою собственную идентификацию с ролью “отца”.

Важное дополнительное общение происходит на бессознательном уровне между протагонистом и вспомогательным “я” посредством механизмов проективной идентификации. Протагонисту практически не требуется “подталкивать к роли” своего помощника и “манипулировать” им, поскольку вспомогательное “я” с готовностью принимает на себя задачу на время стать персоной, которая порождена внутренним миром протагониста.

Итак, в то время как Фред негодовал, будучи бессознательно исполнителем роли отца Джорджа, Виктор сознательно принял эту роль в психодраме. Он был способен легко идентифицироваться с проекцией отца Джорджа и мог, таким образом, браться за эту психодраматическую роль. Среди внутренних “другой”-объектов Виктора была роль “отца” — она входила в его “ролевой репертуар”. И хотя она не являлась ролью из его повседневной жизни (у Виктора не было детей), но он имел к ней доступ и получал наслаждение, играя “отца”.

В процессе психодрамы с использованием обмена ролями “представление” вспомогательного “я” моделировалось и изменялось, увеличивая сходство с внутренним объектом протагониста, и этот процесс включал в себя сознательные и бессознательные сооб­щения.

Следует отметить, что вспомогательное “я” играет роль из внутреннего мира протагониста, а не объективно существовавшего человека из его (протагониста) прошлого. Во внутреннем мире Джорджа “отец” был изменен в соответствии с перцептивными способностями маленького Джорджа и внутренними механизмами его психики.

^ Директор и проективная идентификация

Мы рассмотрели, каким образом внутренний мир протагониста драматически выражается с помощью членов группы, в качестве вспомогательных “я” играющих его внутренние объекты или роли. Отношения протагониста с директором не являются основными в процессе лечения, и в этом состоит большое отличие психодрамы от психоанализа. Действительно, директор должен приложить все усилия, чтобы поддержать отношения с протагонистом, основываясь на ситуации здесь-и-теперь. Этому способствует сам принцип психодрамы, поощряющий протагониста направлять свои проекции (и связанные с ними идентификации) на вспомогательные “я”. Сам же директор узнает о своем протагонисте по тому, как вспомогательное “я” развивает свою роль.

Важно, что контракт (между директором и протагонистом) на начатую работу поддерживается тем, что психоаналитики называют “терапевтическим альянсом” (см. Sandler et al., 1973). Этот контракт на сессию заключается между двумя (говоря словами Морено) равными взрослыми.

Сложные чувства и мысли, которые появляются у директора в результате его взаимоотношений с протагонистом, крайне важны для психодраматического процесса. Они обеспечивают его обычно трудноуловимой и исключительно полезной информацией, которая может быть использована для облегчения хода сессии. Механизм контрпереноса, сам по себе включающий проекции и идентификации, позволяет терапевту понимать и поддерживать протаго­ниста.

Механизмы защиты тех,

кто “научился думать о других”

Приходит время, и ребенок начинает развивать защитные механизмы, которые он будет использовать, став взрослым. Мелани Кляйн говорила об этом периоде, который она называла “депрессивной установкой”, так:


“Поскольку Эго становится лучше организованным и проекции ослабевают, на смену расщеплению приходит вытеснение. Психотические механизмы постепенно прокладывают путь невротическим механизмам, торможениям, вытеснению и смещению”.

(Segal, 1964 и 1973:75)


Британский психотерапевт Гарри Гантрип так описывал эти защитные механизмы более зрелой психики. Когда конфликтующие эмоции возникают одновременно,

“...такие конфликты часто приводят к вытеснению некоторых из конфликтующих эмоций, которые человек на самом деле не перестает испытывать, а продолжает переживать бессознательно, что крайне разрушительно воздействует на его осознанные переживания и поведение... Эти загнанные внутрь внутрь психические бури продуцируют разнообразные симптомы психоневрозов, как физические, так и психические”.


Гантрип пишет:


“Кроме того, Фрейд открыл одну вещь, которая происходит с переживаниями, подвергшимися в детстве вытеснению, а именно, что впоследствии вытесненные эмоции находят выход в переносе на какую-нибудь приблизительно похожую фигуру в настоящем. Этот феномен “переноса” — стандартная причина разрушения дружеских отношений, брачных уз и самых разнообразных партнерских отношений между взрослыми людьми — неизбежно прорывается наружу, оставаясь в лечебной ситуации непризнанной человеком”.

“Психоаналитическая теория, терапия и “я””.

(Guntrip, 1971:8—9)


При невротической защите отношения между внутренними объектами, связанными с конфликтом, вытесняются. Однако последствием применения такого механизма является потеря определенных ролей из индивидуального ролевого репертуара, которые могли использоваться во взрослой жизни.

К примеру, Джордж был довольно пассивен и испытывал серьезные затруднения перед тем, чтобы выразить свое раздражение и гнев непосредственно на босса или клиентов. Он, без сомнения, достиг стадии “депрессивной установки” или “жалости и участия к другим”. Жена, босс и клиенты были источниками его беспокойства. Отношения с ними вызвали у Джорджа замешательство и чувство вины. Несомненно, именно это и заставило его обратиться к психотерапии. Ничуть не меньше он пользовался защитным механизмом проективной идентификации, который, как мы уже знаем, рассматривается некоторыми психоаналитиками как признак серьезной патологии.

Именно на этой стадии психического развития Супер-Эго становится более значительным аспектом внутреннего мира. Эта психическая сила может рассматриваться как объединение объектных отношений, произошедших от детских переживаний внешних запретов и контроля со стороны родителей и общества. В той мере, в какой Супер-Эго является объединением ролей и объектных отношений, оно напоминает ролевые кластеры, которые мы уже рассматривали ранее: два простых кластера — “хороший-положительный” и “плохой-отрицательный” — раннего параноидно-шизоидного периода и более зрелые кластеры позднего периода психического развития, связанные с “отцом и мужчиной” и “матерью и женщиной” (для более серьезного рассмотрения вопроса о Супер-Эго см. Laplanche and Pontalis, 1967; Kernberg, 1976).

Ролевой кластер Супер-Эго добавляется к психическому стрессу ребенка, когда тот защищается от (в классическом фрейдовском смысле) инстинктов Ид или от стремления к проявлению конфликтующих “я”-представлений. Анна Фрейд писала:


“Инстинкт считается опасным, поскольку Супер-Эго запрещает его удовлетворение и, если он достигнет своей цели, то несомненно вызовет затруднения между Эго и Супер-эго. Следовательно, Эго взрослого невротика боится инстинкта, потому что оно боится Супер-Эго. Эта защита побуждается опасением перед Супер-Эго”.

“Эго и механизмы защиты” (A. Freud, 1936 и 1966:55)


В своих работах Анна Фрейд перечисляла методы защиты. Я уже обсуждал наиболее примитивные из них: регрессия, проекция, интроекция и расщепление (метод, добавленный в ее список впоследствии). Более зрелыми или невротическими защитами являются вытеснение, реактивное образование, изоляция, отмена (некогда бывшего), обращение на себя, обращение (в свою противоположность) и сублимация или смещение.

С их помощью, полагала А. Фрейд, Эго способно защищать (ограждать) себя от опасности неконтролируемого переживания импульсов, возникающих в Ид, которые, будучи пережиты без контроля, могут вызвать у человека тревогу.

Она также описывала, как Эго защищается от определенных аффектов или чувств, ибо:


“...всякий раз, когда [Эго] ищет для себя защиту от инстинктивных импульсов... оно вынуждено отражать и аффекты, связанные с инстинктивными процессами. Природа аффектов в этом вопросе несущественна: они могут нести удовольствие, боль или опасность для Эго. Нет никакой разницы, поскольку Эго никогда не позволялось переживать их такими, каковы они есть. Если аффект связан с запрещенным инстинктивным процессом, его судьба уже заранее решена. Факт самой этой связи достаточен, чтобы насторожить Эго против него”.

(A. Freud, 1937 и 1961:61)


В целом Анна Фрейд следовала классической модели своего отца в отношении инстинктивных проявлений. Теория объектных отношений относится скорее к внутренним и внешним напряжениям, происходящим в результате конфликтов между несовместимыми аспектами внутреннего мира. Однако объектные отношения связаны с воспоминаниями об аффективных состояниях, которые, по словам Кернберга, являются производными влечений.

Мы видим, что защитные механизмы разума действуют, чтобы предотвратить подавление аспектов личности (которые можно назвать психикой, Я или Эго, в зависимости от выбора терминов) страданиями, вызванными внутренним конфликтом.

^ Кернберг и проекция

Следует внести ясность в использование Кернбергом термина “проекция”. Для него этот термин характеризует:


“...более зрелый тип защитных механизмов. Проекция состоит из (а) вытеснения неприемлемых интрапсихических переживаний, (б) проекции подобного переживания на объект, (в) недостатка сопереживания проецируемому и (г) отдаления или отчуждения от объекта как эффективного завершения защитного усилия... Проекция представляется типичной для защитного репертуара пациентов с невротической организацией лич­ности”.

(Kernberg в Sandler, 1988:94)


В качестве примера использования этого защитного механизма Кернберг описал пациентку, которая боялась, что кто-то (возможно, ее аналитик) “испытывает к ней сексуальный интерес без малейшего осознания своих собственных сексуальных побуждений или параллельной передачи подобных импульсов невербальными средствами” (Kernberg в Sandler, 1988:94).

Подобная ситуация может не обладать явно эротическим оттенком из-за отсутствия манипулятивного компонента в поведении пациентки, которая полностью вытеснит, а затем спроецирует его, тем самым отделив себя от этого своего аспекта. Описанный механизм, конечно, значительно отличается от защиты посредством проективной идентификации, в которой аналитика (или иного человека) будут подталкивать или направлять к подходящему, “соответствующему роли” поведению, которое придаст взаимодействию явно эротическую окраску, если только аналитик не осознает это и не будет контролировать свои реакции контрпереноса.

Джордж

Некоторые люди, подобно о. Рольфу, никогда не будут в состоянии развить адекватный уровень психологической интеграции и останутся на грани психоза, постоянно видя мир исключительно “хорошим” или, наоборот, “плохим”. Другие на время возвращаются в это состояние под воздействием стресса или в процессе психотерапевтического воздействия.

В поведении Джорджа можно наблюдать более зрелые защитные механизмы, описанные Анной Фрейд. Он вытеснил свое “я”-представление “Я ненавижу свою мать”, поскольку оно находилось в конфликте с другим “я”-представлением — “Я люблю свою мать и нуждаюсь в ней”. Будучи ребенком, он испытывал большие страдания от мысли, что может расстроить свою мать, которую любил и в которой нуждался, и очень беспокоился о возможности причинить матери серьезный вред. Этот детский страх вырос и стал всемогущим. Как мог Джордж сердиться на женщину, которая посвятила всю свою жизнь ему, даже если она и не смогла обеспечить своему единственному любимому сыну наличие в доме отца?

В его семье существовал миф, что именно отец был “плохим”, источником раздражения и гнева. Соглашаясь с этим, Джордж должен был перестать осознавать мучившие его двойственные чувства. Эти эмоциональные конфликты, вновь появившись в психодраме, вызывали в нем боль и страдания. Причиняющий беспокойство внутренний объект “обиженный рассерженный ребенок” вместе с привязанной к этому объекту ролью “Джордж любит своего отца и нуждается в нем” был отодвинут в его внутреннем мире в сторону. Его сознательное “я” было не в состоянии получить доступ к этой стороне себя и использовать ее.

Уровень эмоционального развития и напряженность семейной ситуации не позволили Джорджу сфомировать спонтанное и более интегрированное решение. Ему требовалось защитить себя от сильной тревоги, вызванной амбивалентными чувствами, что он и сделал, используя психологические механизмы защиты. Джордж просто обязан был “потерять” одну из сторон своего конфликта.

Он сублимировал свой гнев, вину и путаницу в голове, посвятив себя работе, и тем самым сместил своего нуждающегося “ребенка” на клиентов. Интенсивность его чувств была подавлена, и забота о “матери”, которой он “повредил”, также была смещена на его клиентов, которые нуждались в поддержке социального работника.

В целом у него были развитые продуктивные (и вполне нормальные) невротические защиты, большинство из которых заставляли его много работать и в целом соответствовали профессии социального работника. Взрослый Джордж не чувствовал себя человеком, которому требовалась фигура отца. Но он стал очень злиться, когда почувствовал себя брошенным вследствие “дезертирства” своего босса. Такое поведение смутило его. Ему действительно не требовалось наблюдение Фреда. Джордж мог работать абсолютно независимо и знал это. Он чувствовал себя заботливым и любящим человеком, пусть даже и обещающим слишком много; в конце концов, он был хорошим социальным работником, великолепно соответствующим потребностям своих клиентов. Но, как и описывал это Гантрип, его внутренний “я”-объект проявлялся время от времени, вступая с ним в противоречие и причиняя боль.

^ Джордж в психодраме

Поначалу в психодраме трудности Джорджа связывались с ситуацией на работе. В конце концов, разве не эти проблемы привели его на психодраму? Однако, по мере продвижения от настоящего времени до сцен из его детства, возможные причины его проблем стали более понятны. Течение психодраматического исследования полностью соответствовало порядку, описанному Голдман и Моррисоном (Goldman and Morrison, 1984).

Шаг за шагом Джордж начал входить в контакт и с точкой зрения своего отца, и со своим собственным гневом по отношению к матери. Будучи “отцом”, он обнаружил, что говорит то, о чем никогда раньше не задумывался. Его отец тоже имел свой взгляд на эту историю. Годами Джордж принимал мамину оценку происходящих в жизни семьи событий. Внезапно он стал осознавать, что любит своего отца и нуждается в нем. Играя себя в детстве, он воскресил в памяти страх и ярость, которые переживал, лежа в кровати и слушая ссору своих родителей.

На сессии у Джорджа возникли трудности, связанные с его матерью. Двойственные чувства и гнев чуть было не одолели его, когда он вошел в контакт со своим гневом (связанным с отсутствием отца), направив его непосредственно на мать. Он стал испытывать значительное напряжение, и психодрама замедлилась, поскольку протагонист потерял былую спонтанность.

Ребенком Джордж должен был пережить подобные психологические конфликты и страдания. Он начал использовать невротические защиты, чтобы справиться со своей нетерпимостью. Он вытеснил свои конфликтующие объектные отношения, которые включали его гневный “я”-образ. В соответствии с принципом объединения сходных внутренних объектов, другие объектные отношения, в которых Джордж испытывал гнев, также были вытеснены. Таким образом, Джордж потерял доступ к важной внутренней роли — напористого и рассерженного мальчика/мужчины, что заметно ослабило его ролевой репертуар.

Во время сессии “забытая” роль появилась из забвения. Однако лишь время могло показать, сможет ли Джордж использовать вновь обретенную роль рассерженного “я” в реальном мире, за пределами психодраматического театра.

9. Конфликты и тревожность

Удержание и контейнирование

^ Группа

Пока Джордж разговаривал с двумя аспектами своей матери, Пол отошел вглубь комнаты, откуда было хорошо видно, как протекает сессия.

Я люблю тебя, мамочка. Ты ведь никогда не оставишь меня, правда?

^ Нет, конечно нет, Джордж... Я тебя тоже люблю.

Протагонист был глубоко вовлечен в катартическое взаимодействие со своей матерью, которое стало возможным, потому что “мать”, которую он ненавидел, отделилась от “матери”, которую он любил, и сидела теперь на другом стуле. Впервые за много лет он смог избежать двойственности в чувствах, и произошло это благодаря психодраматической технике. Группа была полностью поглощена разворачивающимся перед ней действием. Пол чувствовал удовлетворение и начал думать о том, что будет следующим этапом психодрамы.

Спустя некоторое время он вдруг ощутил, что в группе возникло напряжение. Питер склонился к Тельме, и Пол понял, что они о чем-то друг с другом говорят. Мэгги, наоборот, выглядела вялой и, казалось, спала. Джордж уже прекратил разговор со своей “хорошей матерью” и опять выглядел напряженным и встревоженным.

Вновь что-то разладилось в ходе сессии. Члены группы были смущены и чем-то расстроены. Джордж опять потерял свою спонтанность. Пол быстро вернулся на сцену и заговорил с Джорджем.

^ Что случилось? Как мы должны закончить эту сцену с твоей матерью?

Джордж казался очень обеспокоенным.

Я не знаю. Я абсолютно не понимаю, как быть дальше.

Пол и сам толком не понимал, что должно стать следующим шагом. Сцену с матерью Джорджа следовало закончить. И еще оставалась проблема Джорджа и его отца. (Психодраматическая сессия началась с Джорджа и его проблем с фигурой отца/начальника на работе.) В группе ощущалась неловкость. Быть может, это было связано с возросшей тревожностью и неопределенностью, которые испытывал протагонист. Ситуацию ухудшало то, что директор также чувствовал некоторую неуверенность в том, что следует предпринять. Пол повернулся к группе.

^ Есть какие-нибудь предложения, что делать дальше?

Дебби подала реплику из глубины комнаты:

Знаете, если Джордж выразит свое чувства гнева и фрустрацию к своему боссу так же, как он это сделал сейчас к матери, жизнь на работе может для него облегчиться.

Определенно, у Дебби было понимание того, куда должна двигаться психодрама. Дэвид добавил:

^ Я думаю, Джордж должен закончить сцену со своей матерью.

По предыдущим сессиям группа уже знала, что мать Дэвида тоже была властной женщиной.

^ Хорошо. Джордж, как мы должны закончить сцену с твоей матерью?

Теперь директор стоял рядом с протагонистом, мягко положив руку ему на плечо. Пол уже обрел уверенность и понимание дальнейшего хода событий, но... ничего нельзя было сделать, пока Джордж оставался таким напряженным и встревоженным. Близость Пола и активная реакция группы, казалось, придали Джорджу решимости. Дэвид подал знак, что хочет продублировать Джорджа; Пол жестом выразил согласие. Дэвид (стоя близко к Джорджу в роли дубля) сказал:

^ Я думаю, что хочу поговорить с моими родителями вместе! Они всегда были такими чужими друг другу, когда я был маленьким.

Да, именно это я и хочу сделать.

^ Пол испытал облегчение и продолжил:

Отлично. Где ты хочешь провести эту встречу? Помни, что это психодрама и здесь возможно все.

Джордж задумался, затем его лицо посветлело.

Я знаю! Я хочу поговорить с ними у себя на работе, в комнате для сотрудников. Никто из них и подумать не мог, что я стану социальным работником. “Это не мужская работа”, — говорил отец. Моя мама хотела, чтобы я был врачом, как ее отец. Они бы никогда не пришли ко мне в офис!

^ Так, ты имеешь в виду, что мы должны вернуться в ту комнату, откуда начали. Тогда давай восстановим ее.

Декорации первой сцены были восстановлены. Джордж отчетливо понимал, что он хочет получить от этой сцены, и поэтому легко руководил вспомогательными “я”.

Я хочу, чтобы мать и отец сидели вместе на софе. Вот так, бок о бок. Хорошо. Я сяду вот сюда, в кресло Фреда. Его он использует, когда все-таки появляется в офисе! Ну вот... Я очень рад, мама и папа, что вы пришли повидать меня...

^ Джордж потерял свой энтузиазм и вновь стал встревоженным. Пол придвинулся к нему ближе.

Продолжай. Что ты хочешь сказать?

Ну...

Тебе будет легче, если ты будешь выше их. Вставай вот сюда, на это возвышение. Вот так.

(Он подставил Джорджу высокую жесткую подушку.)

^ А теперь скажи им все, что ты хочешь!

Дэвид и Виктор показали, что хотели бы помочь Джорджу в качестве дублей или помощников.

Спасибо. Подходите и вставайте рядом с Джорджем, чтобы он чувствовал себя безопаснее на своем возвышении.

Джордж все еще выглядел весьма обеспокоенным.

^ Скажи своим родителям три вещи, которые вызывают твой гнев. Только три вещи.

Вы должны оставаться вместе. Мне нужны два родителя в доме.

Первое, теперь вторая вещь.

Когда я был ребенком, вы все время обвиняли меня в ваших проблемах. Да, я знаю, ты, мама, вышла замуж, потому что была беременна. Ты не хотела быть матерью-одиночкой. Но я не просил, чтобы меня зачали!

^ Третье.

Повернувшись к “отцу”, Джордж добавил:

Почему ты никогда не приходил повидать меня, как обещал? Я знаю, что был постоянно рядом с мамой, и она тебя ненавидела, но я ведь был твоим сыном. Ты был мне так нужен...

Джордж вновь был “ в свободном полете”. Дэвид и Виктор отошли на несколько шагов от возвышения, чтобы не мешать ему переживать и выражать переполнявшие его чувства. На этот раз Джордж ощущал свою силу.

^ Продолжение на стр. 221.

Страх Джорджа перед своим гневом

В психодраме Джордж был способен выразить свое негодование по отношению к матери — чувство, ранее вытесненное, поскольку ребенком он нуждался в хороших отношениях с ней и поддерживал их, особенно после того, как из дома ушел отец. Во время сессии Джордж смог также сказать своей “матери”, как сильно она ему нужна. С помощью разделения “матери” на два разных аспекта Джордж вступил в контакт с каждым из них. Так он вернул в репертуар своих активных ролей “маленького мальчика, который ненавидит свою мать”.

Эта роль была связана с ролевым кластером “Джордж и женщины”. Возможно, что в его браке некоторые аспекты этого “сердитого” объектного отношения были разыграны с женой (разумеется, невольно). Теперь, когда эта роль была наконец осознана, можно надеяться, что Джордж будет лучше понимать и контролировать свое поведение дома.

В этот момент Джордж опять почувствовал тревогу и застопорился, утратив свою спонтанность и креативность. С помощью техники психодрамы и при поддержке директора, присутствие которого помогло сдержать тревогу Джорджа, тот осознал свою потребность встретиться лицом к лицу с обоими родителями сразу, не теряя при этом связь со своими смешанными чувствами и яростью, вызванными конфликтом, который существовал в семье в годы его детства.

Тревога

Тревога — это сильное и неприятное чувство, которое переживал любой из нас. Эмоции, приятные или неприятные, обладают своими функциями. Фрейд отмечал, что свойственное всем чувство тревоги воздействует как сигнал, предостерегающий человека о приближающейся опасности, будь то внешняя и реальная тревога или тревога внутренняя, внутрипсихическая (в последнем случае она может быть охарактеризована как психотическая или как невротическая, в зависимости от индивидуальной степени рас­стройства).

В дополнение к переживаемым чувствам оба типа тревоги сопровождаются физиологическими изменениями: учащается пульс, расширяются зрачки, пересыхает рот.

Реалистическая тревога производит впечатление чего-то очень рационального и понятного, поскольку является реакцией на восприятие внешней опасности. Ее можно рассматривать как проявление инстинкта самосохранения (Freud, 1916—17:441).

Несомненно, тело готовится к тому, чтобы “драться или убежать”. Физиологические изменения подготавливают тело к действию, в то время как сопутствующие психологические изменения сообщают человеку, что что-то не так, и заставляют его принять решение. Фрейд писал, что это “приготовление к опасности, которое проявляется в повышенном сенсорном внимании и моторном напряжении” (Freud, 1916—17:442).

Однако тревога, которая изначально является для “я” сигналом о предстоящей опасности и предвестником общения с другими, способна полностью подавить активность человека. И тогда вы не можете ни бороться с проблемой, ни бежать от нее — вы просто “примерзаете” к месту. Тревога становится непродуктивной. Такое состояние может длиться очень долго, пока кто-нибудь не выведет вас из него, быть может, получив от вас невербальную прось­бу о помощи.

В состоянии психотической и невротической тревоги тело и разум реагируют, как если бы существовала реальная внешняя угроза, пусть даже горизонт чист и вам неоткуда ожидать опасности, брошенного вызова или возможного предательства. Опасности есть, но они внутренние, существующие внутри психики и являющиеся следствием напряжений в сложном внутреннем мире объектных отношений.

^ Психотическая тревога

Поскольку во внутреннем мире человека происходит интеграция “я”-объектов или представлений и внутренних представлений о “других”, ярость, включенная в объектное отношение, связанная, к примеру, с “матерью, которая не кормит меня”, может испытывать давление противоположного отношения — “мать, которая обнимает меня”. Интрапсихическая атака хорошего “другой”-объекта вызывает чувство вины и несет опасность для положительного или хорошего “я”-образа.

Я уже показывал, как ранняя защита от такой опасности опять разделяет объектные отношения, пытающиеся объединиться в процессе интеграции. Происходит расщепление. После этого у младенца могут появиться два изолированных состояния самоосознания: проще говоря, или оно связано с положительными аффектами и соответствующим “я”-образом, или с негативными аффектами и “я”-образом того же знака.

Используя расщепление, ребенок защищает покой своей психики, проецируя наружу, в пространство или на другого (мать) аспекты своего “я”, которые не могут быть интегрированы. Когда взрослый использует эти механизмы, снижающие контакт личности с реальностью, тревогу, от которой он защищается, можно охарактеризовать как психотическую, связанную со страхом дезинтеграции, потери границ и страхом структурной несостоятельности своего “я”.

Психоаналитик В.Р. Бион, описывая психические механизмы взрослых психотиков (которые самым разным образом напоминают детей), писал:


“В фантазии пациента отброшенные частицы Эго приходят к независимому и неконтролируемому существованию вне личности... содержащиеся или помещенные во внешние объекты”.

“Новые мысли” (Second Thoughts. Bion, 1967:39)


В мире психотика эти спроецированные части “я” существуют вовне (и, по мнению Биона, множатся там), так что личность чувствует себя окруженной атакующими и преследующими ее “странными объектами”. Такие люди, несомненно, безумны и полностью лишены контакта с реальностью. Они не находят восприимчивого “контейнера”, чтобы удерживать и модифицировать в нем свои страхи.

Что же касается детей, то они в большинстве своем более удачливы. Их проекции, вытолкнутые наружу тревогой, обращены на самых близких для них взрослых, обычно на матерей, которые принимают, вмещают и удерживают эти экстернализации их внутреннего мира. Но я еще вернусь к этому вопросу.

^ Невротическая тревога

В какой-то момент развитие интегративных сил складывается так, что ребенок начинает использовать защитные механизмы, связанные с вытеснением (процесс, который вытесняет интегрированные объектные отношения). С этого начинается, говоря словами Кляйн, “депрессивная установка”. Поначалу напряжения все еще создаются отношениями между двумя людьми (диадическими отношениями), например, между матерью и сыном. Когда тревога переживается взрослым, использующим эти механизмы для управления своим внутренним психическим конфликтом, ее можно охарактеризовать как невротическую.

Джордж справился с гневом по отношению к матери путем потери (через вытеснение) своего “я”-образа “я ненавижу мать” и связанного с ним “другой”-образа. Как мог он когда-либо испытывать ненависть или гнев по отношению к этой исполненной материнской любви женщине? Как мог он теперь, будучи взрослым, злиться на женщин — носителей материнских качеств? Он был нужен женщинам как сын, социальный работник, муж.

Как обнаружила его жена, вытесненное объектное отношение “я ненавижу женщин” было не разрушено, а лишь глубоко похоронено. Временами этот образ выходил на поверхность, вызывая невротическую тревогу, частично из-за угрозы, присутствующей в разуме Джорджа, а также вследствие того, что он чувствовал себя виноватым, сердясь на свою жену.

Объектные отношения маленького мальчика, который действительно любил своего папу и очень нуждался в нем и одновременно ненавидел его за уход из семьи, были также вытеснены, пока не появились вновь в его отношениях с фигурой “отец/босс”. Джордж перестал осознавать потребность в отце, соглашаясь с матерью, что этот мужчина (отец) не заслуживает внимания. Его начальник, Фред, в своих отношениях с требовательным и трудным молодым сотрудником сталкивался с проявлением экстернализации внутреннего мира Джорджа.

Однако еще в детском возрасте в Джордже развились беспокойство, напряжение и интенсивная тревога по поводу его отношений с родителями, которых он воспринимал как пару. Психоаналитики называют подобные трудности эдиповым комплексом — по имени царя Эдипа, который убил своего отца и затем женился на собственной матери. Болезненные переживания, связанные с триадическим конфликтом, без сомнения, случались в детстве и еще раз проявились в ходе психодрамы.

У Джорджа-ребенка некоторая часть переживаемой им тревоги была связана с внешней угрозой: его родители в любой момент могли начать ссориться и угрожать друг другу разводом, в результате чего он мог потерять, быть может, навсегда тот или другой главный объект любви и заботы. Это чувство тревоги было связано с реальным восприятием опасности.

Позже, интернализовав своих родителей как внутренние объекты, он переживал тревогу, связанную с конфликтами между своими внутренними родителями, причем этими конфликтами было затронуто его собственное “я”-представление. Та сторона родителей, которая представляла авторитет и внешний контроль, стала в его внутреннем мире частью его Супер-Эго. Кластер объектных отношений, затрагивающий эту интрапсихическую структуру, мог войти в конфликт с теми аспектами Джорджа, которые желали капризничать (например, отдохнуть от работы) или злиться (кричать на Фреда): это был уже внутренний конфликт, ведущий к появлению невротической тревоги.

Скорее всего, одним из ранних переживаний реальной угрозы (в восприятии младенца) является уход матери (даже если она отлучилась на минуту за новой бутылочкой молочка). Тревога, вызванная отделением от матери, оставляет ребенка в эмоциональном состоянии страха, который обычно проходит, как только мать возвращается, чтобы накормить и приласкать его.

Джон Боулби, посвятивший этому свою книгу “Привязанность и потери”, (Bowlby, 1969, 1973, 1980), считал, что младенец нуждается в привязанности к другим людям по эмоциональным и физическим причинам: другой (мать) дает ему поддержку и защиту. Чувство тревоги, возникающее вследствие разлучения, является значимым для ребенка показателем того, что ситуация стала неблагоприятной. По Боулби, корни человеческой тревоги лежат в его биологическом прошлом.


“Суть [этой] теории, напрямую происходящей от этологии, состоит в том, что каждая стимулирующая ситуация, на которую человек генетически запрограммирован реагировать чувством страха, имеет тот же статус, что и красный свет светофора или сирена, предупреждающая о воздушном налете. Все они являются сигналом потенциальной опасности”.

(Bowlby, 1973:167—8)


Реакции маленьких детей на тревогу и, вероятно, страх полной дезинтеграции (в конце концов, в таком возрасте младенец обладает ограниченным и хрупким чувством собственного “я”) сопровождается плачем и криками. Все это должно привести к единственному желаемому эффекту: мать со всех ног бросается к младенцу — малыш послал успешное сообщение!

Поначалу мать может чувствовать себя ужасно (постоянно испытывая страх за ребенка). Этот процесс включает в себя проективную идентификацию, в которой малыш помещает беспокоящие его аспекты своего “я” в другого человека, свою мать (Sandler, 1987:39). Мать также переживает, пока не обнаруживает, что на самом деле у малыша все в порядке. “Достаточно хорошая” мать должна обладать способностью не терять чувство реальности и здраво воспринимать ситуацию.

Итак, малыш вновь находится в безопасности. Его тревога сдерживается материнской психикой, его тело покоится в ее заботливых руках. Его развивающееся (но пока еще очень ранимое) чувство “я” опять осталось целым. Мать разговаривает со своим малышом, успокаивает его и убеждает: “Тебе нечего бояться, крошка, я вернулась”. Тревога ребенка, спроецированная на мать через механизм его криков и плача, а затем измененная и переработанная ее психикой, вновь возвратилась (или была спроецирована) малышу: но так происходит, если сама мать будет достаточно спокойна: охваченная собственными глубокими эмоциональными переживаниями, она бы не смогла контейнировать в себе беспокойство ребенка. “Достаточно хорошая” мать знает, что малыш всего лишь испуган и хочет есть, и ничего серьезного не произошло, она открыта и доступна для того, чтобы ее ребенок спроецировал на нее свои нужды (Grinberg et al., 1975 и 1985:39).

Этот проективный механизм охватывает двух реальных людей и, таким образом, осуществляется не в фантазиях. Следовательно, он соответствует третьей стадии проективной идентификации по Сандлеру (Sandler, 1988). Схематически этот процесс показан на рис. 9.1.

Вслед за Бионом и на основе его работ мы можем назвать этот процесс контейнированием/помещением (containment), подразумевая потребность в границах. Британский психотерапевт Жозефин Кляйн (1987) предпочитает термин “эмоциональная поддержка”, поскольку он больше гармонирует с языком матерей и их малышей. Возможно, “помещение” слишком сильно напоминает “заклю­чение”.

Вы, должно быть, отметили, что я добавил в схему отца, потому что его роль состоит в удержании и контейнировании тревог и потребностей его жены (и матери малыша), чтобы они не переполняли ее, иначе ее собственная внутренняя тревога может быть спроецирована на младенца. В этих обстоятельствах мать будет психологически не способна успокоить ребенка и, несомненно, добавит ему беспокойства и слез.

Депрессивные матери также порой не способны психологически поддержать своего малыша, поскольку они не могут реагировать на проекции его потребностей.

Бион полагал, что описанный выше процесс проекции и контейнирования (связанный с развивающейся способностью ребенка выносить фрустрацию и с качеством его отношений с матерью) является фундаментальным для развития детской психики (обзор идей и представлений Биона по этому вопросу см. в Grinberg et al., 1975 и 1985). Малыш учится и начинает думать о происходящем взаимодействии, и этот процесс становится решающим шагом в упорядочении и интеграции его внутреннего мира.

Внутренний мир ребенка содержит памятные следы объектных отношений “расстроенный малыш — успокаивающая мать”. Со временем внутренний объект “успокаивающая мать” сможет поддержать ребенка и приободрить его, даже когда реальной матери не будет рядом. Ребенок, которому не хватило этой позитивной интернализации, будет продолжать поиски утешения и покоя во внешнем мире, пытаясь найти их, уже будучи взрослым, во взаимоотношениях с людьми или в наркотиках и алкоголе. Впоследствии через процесс интроективной идентификации ребенок сможет сам обеспечивать комфортом и утешать своих кукол и, возможно, других людей. Способность быть “утешителем” станет ролью в его “я”-представлении и войдет (если не будет вытеснена) в ролевой ре­пертуар.

Джордж, отличный социальный работник, интернализовал хорошо поддерживающий его и контейнирующий его тревогу внутренний объект. Этого можно было ожидать, поскольку его трудности были связаны с поздними годами детства, когда ссоры родителей и их развод вызвали у него чувства тревоги и беспокойства. В период же младенчества его мать была “достаточно хорошим контейнером” (Winnicott, 1971 и 1974).

Процесс удержания и контейнирования не ограничивается отношениями между ребенком и его родителями. Многие взрослые продолжают нуждаться в помощи или поддержке в периоды тревоги. Например, терапевт или социальный работник, испытав неуверенность, может в панике броситься к своему супервизору или коллеге. Своим поведением или речью он (чаще бессознательно) делится своим страхом, проецируя его на собеседника: “Мой пациент угрожает покончить жизнь самоубийством. Я уверен, он так и сделает” или “Я уверен, что мистер Смит убьет своего ребенка”. Хороший супервизор выслушает эти слова (быть может, поначалу испытав легкую панику), поразмыслит некоторое время и, несомненно, решит, что не все еще потеряно. Затем хороший супервизор установит обратную связь с коллегой, вселив в него уверенность и внушив позитивные мысли и идеи. Для профессионалов этого обычно бывает достаточно, чтобы вернуться к спокойной продуктивной работе: его тревога была контейнирована (супервизором или коллегой), а сам он получил эмоциональную поддержку. В большинстве процессов индивидуальной психотерапии терапевты поддерживают пациентов подобным образом (см. J. Klein, 1987).

^ Тревога и группа

Новая волна внутреннего конфликта в сознании Джорджа разбудила в нем тревогу, и он испытал во время психодрамы тяжелые чувства. Группа поняла это (невербальное сообщение о тревоге было передано), и вслед за этим последовал “ответ”, поначалу даже не осознаваемый группой. Такое “считывание” возможно благодаря врожденному и благоприобретенному пониманию эмоциональных сигналов, которые Джордж невольно посылал группе: она воспринимала его напряженное лицо, язык его движений, а, возможно, даже запах пота.

Некоторые люди, включая Пола, проявили сознательное понимание. “Джордж встревожен. Интересно знать, почему?” Другие члены группы почувствовали неловкость и сами испытали беспокойство, вероятно, даже не связывая перемены в своем эмоциональном мире с состоянием Джорджа.

Механизмы передачи эмоций составляют часть тех процессов, которые были названы контрпереносом, “теле” и эмпатией.

Тревога и спонтанность: Фрейд и Морено

Тревога крайне неприятна, когда из знака грозящей опасности превращается в проблему. С ее помощью человек сообщает окружающим о своем состоянии и потребностях, но она же разрушает его креативность и спонтанность. Мы становимся вялыми, заторможенными, фрустрированными и теряем способность действовать. Существенную роль в контроле уровня тревоги в психике играют защитные механизмы.

Фрейд считал роль тревоги центральной в функционировании психики, и это было одним из принципиальных положений его теории. Тема тревоги содержится во многих (возможно, в большинстве) работ Фрейда. Психические процессы, связанные с тревогой, интересовали также и Морено. Однако он считал, что именно потеря спонтанности приводит к увеличению тревожности. Морено писал:


“Тревога — это функция спонтанности. Спонтанность является... адекватной реакцией на текущую ситуацию. Если реакция на текущую ситуацию адекватна — “полнота” спонтанно­сти, — тревога ослабевает и исчезает. С уменьшением спонтанности возрастает тревога”.

(Moreno, 1934 и 1953:336)


Он добавлял, говоря об “актере” (это слово использовалось для обозначения протагониста или любого живого человека):

“[Тревога] может начаться с его [актера] стремления выйти из прежнего состояния, когда для этого не хватает спонтанности; или может возникнуть, как только некоторая “внешняя” сила вытолкнет его из прежнего состояния и оставит “подвешенным в воздухе”. Для актера самыми ужасными являются колебания между состоянием, от которого он только что отказался и к которому не может вернуться, и состоянием, которого он должен достичь, чтобы вновь обрести равновесие и почувствовать безопасность”.

(Moreno, 1934 и 1953:336)


Здесь могут возникнуть некоторые сомнения по поводу того, как соотносятся друг с другом тревога и спонтанность. В отличие от Морено, я вижу в наличии тревоги причину потери спонтанности. Я бы предположил, что именно усиление тревоги, связанное с физиологическими изменениями, необходимыми для адекватного физического ответа на опасность, снижает спонтанность и способность находить творческие решения.

Корни тревоги лежат в биологии человека. Состояние тревоги основано на биохимических и физиологических механизмах, которые могут быть изменены лекарственным путем (например, приемом диазепама или валиума). Но я не знаю ни одного способа фармакологического воздействия, который мог бы увеличивать спонтанность или связанную с ней способность к творчеству. Хотя алкоголь сначала и усиливает “спонтанность” поведения, но это происходит, очевидно, из-за снижения воздействия тревоги.

Человек может (до некоторой степени) скрывать свое чувство тревоги от остального мира. Однако окружающие обратят внимание на его потные ладони и лишенную естественной подвижности мимику. Им также может броситься в глаза снижение спонтанности и творческих способностей. По мере возрастания страха необходимость сдерживать свои чувства (к примеру, ярость или гнев) или держать себя в руках (в страхе перед дезинтеграцией) приведет к более ригидной и ограниченной манере поддержания связи с миром. Тревога может также снизить потребность человека в общении.

Спонтанность — это легкость в создании новых решений для старых конфликтов, в которых, если таковые происходят в мозгу, могут быть найдены различные конфликтующие стороны, что снижает уровень тревоги. Если творческого разрешения ситуации не происходит, проблема решается путем игнорирования и удаления одной из конфликтующих сторон (через ее вытеснение); однако вытесненная часть, скорее всего, появится вновь и будет преследовать человека.

Джордж переживал тревогу во время сессии, когда подавлявшаяся в течение длительного времени роль вновь появилась на поверхности. Поначалу он не чувствовал поддержки Пола и группы и их согласия принять эту тревогу. Он потерял свою спонтанность и креативность. Необходимость продолжать сессию вызвала у него серьезные трудности.

Когда Джордж был маленьким мальчиком, подобные эмоциональные конфликты (возникшие вновь в психодраме), несомненно, вызывали у него боль и страдание. Уровень его эмоционального развития и глубокое переживание семейной ситуации не позволили ему сформировать спонтанное и более интегрированное решение.

Неспокойные родители Джорджа не могли дать своему сыну достаточной эмоциональной безопасности, чтобы открыто противостоять его страхам и опасениям. Поскольку они были не в состоянии помочь Джорджу, ему требовалось самому защищать себя от сильной тревоги, вызванной его двойственными чувствами. И он делал это с помощью психологических защитных механизмов. Он должен был потерять одну из сторон своего конфликта. Он просто не мог найти для себя иного решения.

В результате использования защитных механизмов его сознательное “я” обеднело, а его свобода действий снизилась. Потеря ролей вследствие вытеснения привела к снижению спонтанности, которое могло сопровождать Джорджа на протяжении всей жизни: за спокойствие разума приходится дорого платить. При избытке спонтанности возникает риск, что вытесненные внутренние “я”-объекты вместе с соответствующими ролями могут выйти на поверхность и вызвать тревогу. Без психотерапии Джорджу суждено было навсегда остаться в роли “хорошего, кроткого и заботливого” мальчика/мужчины.

Границы или хаос — контейнирование

и удержание в психотерапии

На сессии Джордж был окружен людьми, которые отличались от его родителей. Быть может, они могли лучше помочь ему преодолеть надвигающийся страх.

Если тревога становится невыносимой, человеку требуется поддержка тех, кто его окружает. Ее может предоставить мать, отец, супервизор или психотерапевт, причем в каждом случае поддержка будет обеспечена отношениями между двумя людьми.

Эффект контейнирования и удержания могут также создавать привычные для нас физические пространства: мы часто испытываем меньшую тревогу в комнате или в доме, который нам хорошо знаком. Снизить тревогу нам также помогают правила или законы общества или семьи, внешние факторы и вынужденные действия, направленные на контейнирование импульсов и конфликтов.

Таким образом, чтобы удержать или “поместить” эмоции, требуются определенные границы. Они могут быть созданы или найдены самыми разными способами — как в жизни, так и в психодраме. Так, если ребенок растет эмоционально и развивает способность мыслить, его должен психологически поддерживать другой человек (чаще всего, мать).

Если протагонист во время сессии исследует свой внутренний мир, вновь открывает для себя вытесненные объектные отношения, пытается их интегрировать и стремится получить новые решения, ему тоже необходима поддержка. В этом заключена одна из задач психодрамы — удержать или контейнировать тревогу, появившуюся у протагониста, группы, а порой возникающую и у директора.

Во время сессии Джордж получил самые разные возможности контейнирования своей тревоги. Не последнюю роль в этом сыграли близкие отношения с директором психодрамы; существенным было и наличие других участников группы, а также применение психодраматических правил и техник.

В психодраме, как и в жизни, существующие границы могут быть представлены тремя категориями:

1. Границы, относящиеся к эмоциональной стороне межличностных отношений (сюда я включаю “контейнирование/помещение” в смысле, предложенным Бионом, и “поддержку”, как это описано у Жозефин Кляйн).

2. Границы, связанные с правилами, разрешениями, установками и техниками конкретной терапевтической группы, или терапевтического метода, или общества в целом.

3. Наконец, существуют границы, которые зависят от физической ситуации: присутствие членов группы, безопасность семейных стен или стен психодраматического театра, а также безопасные границы здания или медицинского центра.

Все эти категории рассматриваются в таблице 9.1. Внутри каждой категории существует иерархическая организация “контейнеров” (с указанием границ). Их спектр простирается от наиболее сокровенных ситуаций, близких протагонисту, до более общих и наиболее удаленных от него (уровни 1—5).

В ходе психодраматической сессии тревога протагониста, директора или членов группы контейнируется в различных границах. Выбор или изменение границ контейнирования будет зависеть от разнообразных факторов; например, от уровня тревоги протагониста или группы, или уровня навыков и опыта директора. Разумеется, один директор предпочтет использование одного “контейнера” (допустим, близких отношений директора с протагонистом), в то время как другой будет больше рассчитывать на контейнирующие свойства группы или доверяться драматическому аспекту психодрамы. Конечно, директор психодрамы не может постоянно сохранять контроль над всеми этими факторами или осознавать их в процессе работы группы.

Назад к Джорджу и психодраме

В этот момент психодрамы Джордж встревожился, так как его внутренние психические конфликты, связанные с отношениями с матерью (как внешними, так и внутренними), вышли на поверхность. Вслед за ним испытала тревогу и группа, показав, что Джордж передал ей свои чувства (вероятно, применив проективные механизмы). Группа перестала быть сосредоточенной на действии. Питер и Тельма затеяли между собой разговор, быть может, пытаясь бессознательно найти способ уменьшить ощущение тревоги. Мэгги ушла от напряжения, погрузившись в легкую дрему.

Пол использовал различные техники, стремясь удержать растущую тревожность. Поначалу он ближе придвинулся к Джорджу, обеспечивая ему усиленную эмоциональную и физическую поддержку. Он также оказал поддержку группе, позволив ей влиять на развитие сессии своими полезными предложениями. Таким образом, члены группы стали чувствовать себя не такими потерянными и бесполезными и продемонстрировали Джорджу свою постоянную поддержку и причастность к его психодраме.

Пол также увеличил контейнирование своей тревоги, доверившись внутренними качествам процесса психодрамы и попросив помощи у группы. Он верил в одно из правил или допущений психодрамы: директор никогда не должен бояться просить группу о помощи. Участие и поддержка группы снизили тревогу Пола и позволили ему оказать более действенную помощь Джорджу. Весь этот процесс напоминает поддержку, которую муж оказывает жене, успокаивающей их малыша.

Позже он дал Джорджу двух дублей. Эти люди могли поддержать его как физически, пока Джордж стоял на возвышении, так и эмоционально (что было даже важнее), символизируя поддержку своей физической близостью.

Когда тревога протагониста вновь начала расти, Пол структурировал его обращение к психодраматическим “родителям”: “Скажи им три вещи”. Эта инструкция, произнесенная уверенно и твердо, удержала Джорджа от долгого высказывания упреков, которые переполнили бы его и только усилили тревогу. Джордж уложился в три ясные фразы. Благодаря этому его тревога не поднялась слишком высоко.

Эта же техника может быть использована, если протагонисту в процессе психодрамы требуется описать какую-нибудь важную персону из своей жизни. “Скажи три вещи о своей матери, чтобы помочь Мэгги ее сыграть”.

При работе с крайне встревоженным протагонистом директору иногда бывает полезно положить руку ему на плечо и добавить физический и визуальный элемент к контейнированияю, загибая при перечислении пальцы: “Раз... Два... Три... Хорошо!”

Есть и другие примеры того, как структурирование ситуации с помощью психодраматических техник помогает контейнировать тревогу.

Итак, в этой короткой части сессии тревогу (протагониста, директора и группы) помогли снизить техники, принадлежащие к каждой из трех перечисленных в таблице категорий: эмоциональные и физические методы, а также правила и допущения.

^ Анализ контейнирования

и удержания во время сессии

Удержание или контейнирование тревоги в группе является важной задачей в течение всей психодраматической сессии. Стоит уровню тревоги подняться слишком высоко, немедленно прерывается ровное течение психодрамы. С другой стороны, если уровень тревоги слишком низок, у членов группы не будет мотивации для включения в терапевтическую работу.

Рассмотрим вкратце, что происходило на различных фазах психодрамы Джорджа. Мнение читателя, конечно, может отличаться от моей оценки природы контейнирования или удержания в различные моменты сессии.

Члены группы часто появлялись на сессии усталыми, озабоченными проблемами на службе и достаточно встревоженными по поводу предстоящей вечерней работы. И конечно же, чашечка кофе перед началом сессии снимала напряжение перед неизвестностью, как и неформальная беседа членов группы (хотя межличностные трудности не исключались, как и произошло в тот вечер, описанный в данной книге).

Эмоциональное удержание или контейнирование предлагалось на уровне “правил” (существовал кофейный ритуал), на эмоциональном уровне (можно было поговорить) и на физическом уровне (обжитое и безопасное пространство комнаты).

Комната для групповой работы (или “театр”) с большими цветастыми подушками (на которых было так удобно сидеть и не менее удобно укрываться) создавала чувство привычной и теплой обстановки. Это было место, которому группа уже начала доверять. Здесь могли происходить и происходили разные — хорошие и плохие — вещи. Уютное “содержимое” комнаты способствовало контейнированию (физическая сфера, 3-й уровень).

Перед сессией проводились разогревы. Это было необходимо по разным причинам. Они способствовали запоминанию имен участников группы, повышению сплоченности группы, возрастанию групповой спонтанности и креативности; это был также способ помочь людям сконцентрироваться на проблемах, над которыми они хотели поработать этим вечером. Хороший разогрев должен контейнировать и снижать тревогу: никто не будет думать над проблемой и брать на себя рискованную роль протагониста, если его тревога будет слишком высокой. Словом, заведенный порядок и структура разогрева должны обеспечивать членам группы чувство безопасности.

В описанной сессии Пол использовал игры с игрушками и управляемую фантазию. Обе эти техники разогрева основаны на символизме. Фрейд отмечал, что одним из аспектов того, что он называл “работой сновидения” (dream-work), является редуцирование тревоги и психической цензуры, которое осуществляет психика, “рассказывая истории” с использованием символов (Rycroft, 1968). В психодраме использование символов имеет тот же эффект, позволяя конфликтам медленно появиться из глубин, в которые они были вытеснены. На этой сессии элемент игры (“станьте игрушкой”) помог Джорджу, который смог подумать о своем отце лишь с помощью эмоционального контейнирования (интрапсихическое, следовательно, 1-го уровня), произошедшего во время разогрева.

Однако, как и в большинстве разогревов, использующих элементы фантазии, этот процесс, благодаря взаимоотношениям группы с директором, проходил как индивидуально (эмоциональная сфера, 2-й уровень), так и в группе (эмоциональная сфера, 3-й уровень).

Поначалу разогрев был достаточно трудным для Джорджа. Он испытывал тревогу и напряжение, но контейнирование позволило ему постепенно присоединиться к другим участникам “игры”. Теперь уже без лишних рассуждений он выбрал роль игрушечного солдатика из своего детства. И лишь потом к нему пришло осознание того, что эта незначительная фигура была связана с большой болью и фрустрацией, с конфликтами, к которым он позволил себе приблизиться благодаря удерживающей его страх разогревающей игре. Тем не менее, его тревога все еще оставалась слишком сильной. Он уже осознавал значение игрушки, но все еще не позволял себе стать протагонистом.

Пол, которому требовался протагонист, предложил группе работу с управляемой фантазией. Возрастающая тревога директора сдерживалась его опытом и верой в методы психодрамы (сфера правил, 1-й уровень), поскольку поначалу это решение было внутренним. Когда же вся группа почувствовала себя уверенней, последовав предложению Пола и занявшись управляемым фантазированием, контейнирование включило и сферу правил, 3-й уровень.

Каждый член группы почувствовал облегчение, когда сессия продолжилась. Управляемая фантазия предлагает работу в достаточно жестких рамках (вспомним хотя бы описание первого этапа путешествия). Внутри этих безопасных границ человеку дается свобода творчества (проявляющаяся, к примеру, в свободном выборе объекта). Этот выбор имеет сходство с процессом свободных ассоциаций в психоанализе. Контейнирование происходит и на частном, и на личностном уровне (эмоциональная сфера, 1-й уровень) и связано, помимо этого, с отношениями между членами группы и директором, который управляет фантазией (эмоциональная сфера, 2-й уровень).

Теперь Джордж чувствовал себя готовым к роли протагониста. Он ощутил, что группа поддержала его желание стать центром этой психодраматической сессии.

Постепенно его тревога вновь дала о себе знать. Однако тесная связь с Полом на некоторое время удержала ее рост (эмоциональная и физическая сферы, 2-й уровень). Директор может поддержать встревоженного протагониста во время первого диалога с ним. Его открытость и близость способны вернуть протагонисту уверенность. Однако стоит продлить этот диалог дольше необходимого и уклониться от психодраматического действия, как тревога может возникнуть вновь. Вера в сам метод психодрамы может стать поддержкой и для группы в целом, и для каждого ее члена. Вновь возникшая тревога Джорджа была ослаблена настойчивостью Пола, стремящегося перейти к действию (сфера правил, 2-й и 3-й уровни). В течение всей сессии Пол использовал свои взаимоотношения с Джорджем, чтобы удержать и контейнировать его панику, растущую по мере того, как возникали из забвения прошлые конфликты. Временами он приближался к Джорджу, как физически (мягко касаясь его рукой или кладя ее на плечо), так и эмоционально (вновь эмоциональная и физическая сферы, 2-й уровень). В другие моменты он уходил, позволяя протагонисту узнавать о своих собственных силах и способностях (эмоциональная сфера, 1-й уровень).

Джорджу помогало верное использование психодраматических техник. Когда Полу потребовалось больше узнать о начальнике Джорджа, Питере, он использовал обмен ролями, чтобы помочь Джорджу описать своего босса, избегая той неприятной роли, которая была ему привычна в отношениях с этим человеком.

Пол понимал, что сцена с отцом Джорджа будет тяжелой, и вновь использовал свои отношения с Джорджем и правила психодрамы, твердо и решительно развивая эту сцену. “Покажи нам эту кофейню. Создай ее для нас”. Затем, когда тревога вновь охватила Джорджа: “Встань у входа в нее. Как называется эта кофейня?” Ясные, решительные инструкции и вопросы (сфера правил, 2-й уровень). Джордж вновь стал способен продолжить сцену.

Позднее, когда Пол начинает злить Джорджа, директор опять использует свои отношения с протагонистом, чтобы унять его чувство тревоги и позволить психодраме двигаться дальше. Он также применяет профессиональное правило: думай о своих собственных чувствах, пытайся понять свой контрперенос (сфера правил, 1-й уровень).

С позволения коллег Пол вел психодраматическую группу в своей клинике. Том, социальный работник, знал об этой группе и одобрял проводимую Полом работу, хотя и не был ее непосредственным участником. Эта поддержка самых разных людей, о которой знали и ведущий психодрамы, и члены группы, давала им всем дополнительные границы для контейнирования на 4-м уровне (эмоциональная сфера, поддержка Тома; сфера правил, разрешение коллег на использование помещений клиники).

Кроме того, семьи и друзья членов психодраматической группы поддерживали терапевтическую работу, которая проводилась с ними на сессиях, и это также давало дополнительные возможности контейнирования (на 5-м уровне).

Магия психодрамы

Тревога во время психодраматической сессии может быть вы­звана самыми разными воздействиями и силами: к примеру, индивидуальными внутренними конфликтами участников психодрамы, возможностью возникновения конфликта (здесь-и-теперь) между членами группы, недоверием группы к директору, который “избрал неверный путь” или потерял контроль над используемыми психодраматическими техниками.

Все эти факторы, как и множество других, могут вызывать непродуктивную тревогу, приводящую к потере спонтанности у протагониста, директора и всей группы. Директору необходимо отслеживать происходящие изменения и представлять себе по меньшей мере один способ “спасения ситуации” и дальнейшего развития психодраматического процесса.

Психодрама, как и другие формы психотерапии, волшебным образом может удерживать нарастающие негативные эмоции и контейнировать страхи, которые в детстве были неадекватно пережиты участниками психодраматической группы.

Следует помнить, что, не осознав тревогу, мы, скорее всего, так и не поймем, что за “опасность” заставляет нас ощущать угрозу. Протагонист, не испытывающий тревоги, вполне может пройти мимо тех проблем, которые требуют психодраматической работы. Директор, совсем не испытывающий тревоги, становится благодушным и самодовольным, а его психодраматические сессии — скучными и рутинными.

Настоящее искусство в психодраме, как и в жизни, состоит в том, чтобы сохранить верный баланс. Это фокус, который еще никому не давался легко...

10. Игра и реальность

^ Группа

Во время “очной ставки” с родителями Джордж обнаружил недюжинную энергию.

Ты хочешь, чтобы твои родители отреагировали на твои слова иначе, чем обычно?

^ Да, они всегда критиковали и упрекали меня. Они не одобряли мою работу и редко поддерживали меня, когда я женился.

Кто бы мог сказать им, каким хорошим делом ты занима­ешься?

^ Ну, некоторые мои клиенты. Конечно, не все. Кое-кого просто невозможно удовлетворить! Я не услышал от них ни одного хорошего слова!

Хорошо. Но были и другие. Опиши одного или двух клиентов, которые могли бы сказать о тебе добрые слова.

^ Например, миссис А., у нее трое маленьких детей, каждый не старше пяти лет. Я помог ей устроить их в детские ясли, и она всегда делится со мной своими заботами.

Пол рукой показал, чтобы Мэгги взяла на себя роль миссис А.

Затем Джо. Жена оставила его с маленькими детьми. Я каждую неделю провожу с ним не меньше часа в моем офисе. Джо нашел работу, так что отсутствие денег уже не является для него серьезной проблемой. Но иногда он бывает очень напряженным и подавленным. Ему очень трудно сердиться на свою жену. Ведь она всего лишь убежала с другим мужчиной!

^ Пол попросил Питера сыграть Джо.

Итак, миссис А., Джо и некоторые другие твои клиенты считают, что ты хороший социальный работник. И вот они пришли в твой офис, чтобы поговорить с твоими родителями.

^ Они никогда не сделали бы этого!

Но это психодрама, Джордж. Пусть это произойдет.

Клиенты” Джорджа вошли в комнату и начали описывать его родителям те по-настоящему добрые чувства, которые они испытывали к своему социальному работнику; они рассказывали о том, как и когда Джордж помог им и какой он молодчина и хороший человек. “Родители” Джорджа выслушали “клиентов”, а затем стали задавать им вопросы. Они были удивлены тем, что услышали так много добрых слов о своем сыне, и искренне радовались этому.

Пол показал, что другие члены группы, если желают, также могут прийти в “офис” как “клиенты” Джорджа и поговорить с его “родителями”. Вскоре сцена была полна, люди сгрудились около Джорджа и наперебой рассказывали о его доброте и профессионализме. Пол понимал, что некоторые играли роль “клиентов”, но были и те, кто оставались сами собой и как члены группы говорили о Джордже добрые слова. Джордж выглядел очень довольным, его “родители” впервые слушали и отвечали так, как он хотел. Он испытывал радость, уверенность и доверие к себе.

^ Закончим эту сцену. Ты должен теперь переговорить с Фредом, а, быть может и со своей женой!

Пол чувствовал, что Джордж должен одновременно “закрыть” несколько сюжетных линий своей психодрамы.

^ С кого начнем?

Я бы начал с Фреда. Мария для меня значит гораздо больше. Я хотел бы закончить сегодняшнюю сессию встречей с ней.

Итак, “клиенты” и твои “родители” покинули офис, и в него входит Фред.

Виктор вернулся в сценическое пространство в качестве “Фреда”. Джордж начал:

Знаешь, Фред, я действительно сыт тобой по горло. Я знаю, что ты хороший социальный работник и изо всех сил пытаешься удержать на плаву наш филиал, но я не получаю от тебя поддержки, которая мне так нужна.

^ Меняйтесь ролями!

Но, Джордж, ведь ты опытный социальный работник. Я не могу все делать за тебя.

Меняйтесь!

Я и не хочу, чтобы за меня все делали. Мне нужна лишь нормальная поддержка и руководство; в конце концов, разве не за этим ты сам ходишь в наш головной офис?!

^ Хорошо, Джордж, быть может, нам опять стоит начать регулярные совместные консультатции. Так ты сможешь мне рассказывать обо всем, что тебя заботит.

Спасибо, Фред, это было бы великолепно. А как насчет того, чтобы как-нибудь посидеть вместе в пивной?

Фред был согласен. Стало ясно, что убедительные, но не истерические требования Джорджа им были выслушаны и приняты. Джордж нашел, по крайней мере в рамках психодрамы, способ и язык для того, чтобы поговорить с боссом. Сцена была закрыта.

^ Кто мог бы сыграть Марию?

Тельма.

Тельма, ты согласна?

Да.

Сооруди вашу кухню... Начали!

Пол понимал, что вечер близится к концу и нужно оставить время для шеринга — решающей, последней фазы психодрамы.

^ Знаешь, Мария, я не всегда ощущаю, что ты хочешь меня понять.

(“Он пытается пойти тем же путем, что и в разговоре с Фредом”, — подумал Пол.)

Меняйтесь!

Какая наглость, Джордж! Я все время стараюсь слушать тебя, но ты приходишь так поздно, а когда ты по-настоящему взволнован из-за работы, то замыкаешься в себе. Точь-в-точь как твой отец, вечно унылый и подавленный!

^ Как и “Мария”, Джордж действительно знал свои слабые стороны и, обменявшись ролями, назвал их громко и ясно. Он и впрямь иногда вел себя как отец.

Не знаю как насчет тебя, Джордж, но иногда я чувствую, что живу с ребенком-переростком. Сейчас ты само обаяние и ласка, а в следующую минуту ты вспыхиваешь гневом, как будто только что сломал свою игрушку. Ты иногда словно в детство впадаешь!

Группа смеется; им нравится, как Джордж оценивает себя из роли Марии. Сцена тем временем продолжалась: Джордж играл себя и свою жену, время от времени меняя роли. Тельма (“Мария”) помогла ему экстернализоваться и больше узнать о своей супружеской жизни. Теперь Джордж выглядел задумчивым, но расслабленным.

^ Давайте закончим эту сцену. Джордж, ты можешь продолжить ее дома!

Продолжение на стр.239.

Психологическая территория психодрамы

Кажется, Джордж получил истинное удовольствие, когда “клиенты”, пришедшие в “офис”, рассказали его “родителям”, какой он великолепный социальный работник и как они уважают его труд. Для Джорджа сцена была реальной, поэтому и его эмоциональная реакция была мощной и позитивной. Он на самом деле был на работе, переживая то, чего давно желал, но еще никогда не имел.

В этом и заключается волшебство психодрамы. Драма вводит в царство дополнительной реальности.


“С уверенностью можно сказать, что психодрама дает субъек­ту новое, расширенное переживание реальности, “дополнительную” реальность: это польза, отчасти оправдывающая те жертвы, которые он принес, работая над психодраматической постановкой”.

(Moreno, 1946 в Fox, 1987:16)


Сценой может стать любое место по нашему выбору, населенное значимыми “другими” из нашего прошлого, настоящего и, конечно же, будущего. Пустая комната, несколько подушек и участники группы, которых мы знаем многие месяцы, во время сессии могут быть преобразованы в иные миры и других людей.

Именно такую трансформацию подчас трудно принять тем, кто лишь читал о психодраме. “Вы в самом деле считаете, что человек моего возраста действительно может чувствовать себя как моя семидесятилетняя мамочка?” Да, несомненно. А в другой психодраме та же молодая женщина может быть чьим-то престарелым папой, или маленьким ребенком, или еще кем-нибудь. Вспомогательные “я”, играющие “роли” в драме, становятся для протагониста (на время сессии) всеми этими другими людьми.

Как объяснить эти необычные и сильные переживания? Быть может, у протагониста появляются черты психотика, который потерял контакт с реальностью, существующей в комнате для групповой работы?

Нет, поскольку его переживания иллюзорны. Они являются своего рода формой “терапевтического безумия” (Klauber et al., 1987). Протагонист продолжает осознавать качество “как будто”, сопровождающее сессию, в то же время входя (в эмоциональных ощущениях) в “реальность” драмы.

Игра и реальность

Я полагаю, что работы британского педиатра и психоаналитика Д.В. Винникотта будут полезны для понимания этого магического процесса. В качестве названия всей главы и этой ее части я взял заглавие его небольшой, но яркой книги. Мой экземпляр книги зачитан до дыр и заношен, как это бывает с любимым плюшевым мишкой. Работы Винникотта самым значительным образом повлияли на мое теоретическое понимание психологии, в чем-то изменили взгляды на взаимодействия между людьми и добавили много нового к моему осознанию процесса психотерапии. Ограниченный рамками этой книги, я могу коснуться лишь тех аспектов теории Винникотта, которые кажутся мне наиболее уместными для нашей темы.

До сих пор мы говорили о двух мирах, тесно связанных между собой, — мире персональной психической реальности, “внутреннем мире” объектных отношений, и соответствующем “внешнем мире”, который мы делим с другими людьми, вступая с ними в реальные отношения. Винникотт предположил существование третьего психологического мира. Он писал:


“О каждом человеке, который достиг состояния единицы, ограниченной оболочкой и имеющей внешнее и внутреннее, можно сказать, что для этой индивидуальности существует внутренняя реальность, внутренний мир, который может быть богатым или бедным и находиться в состоянии мира или войны. Это помогает, но достаточно ли этого?

Мое утверждение состоит в том, что если существует потребность в этом двойном утверждении, существует необходимость и третьего: третья часть жизни человеческого существа, часть, которую мы не можем игнорировать, — это промежуточная область переживания, в которую вносят вклад и внутренняя реальность, и внешняя жизнь. Это область, к которой еще не обращались исследователи, потому что от ее имени не слышно никаких заявлений, за исключением того, что она будет существовать как место отдыха для человека, занятого бесконечным решением человеческой задачи по сохранению внутренней и внешней реальности скорее в изолированном, чем во взаимосвязанном состоянии”.

“Игра и реальность” (Winnicott, 1971 и 1974:3)

С точки зрения Винникотта, эта третья область (которую он назвал “потенциальное или переходное пространство”) есть область игры и, по моему мнению, она же является и царством иллюзий. В статье “Переходные объекты и переходные феномены” основной интерес Винникотта направлен на ранние взаимоотношения младенцев с миром, которые (что продемонстрировала, я надеюсь, эта книга) продолжают влиять и на взрослую жизнь.


“Здесь я рискую притязать на промежуточное состояние между неспособностью ребенка и его растущими способностями распознавать и принимать реальность. Я, таким образом, изучаю сущность иллюзии, доступной младенцу, которая в жизни взрослого является неотъемлемой частью искусства и религии


— и я бы добавил “процесса психодрамы” —


и, кроме того, становится отличительным знаком безумия, когда взрослый предъявляет слишком большие требования к доверчивости других, принуждая их признавать существование иллюзии, которая не является их собственной”.

(Winnicott, 1971 и 1974:3)


Психоаналитик Джойс МакДугалл, также упоминавшая о психозе, писала:


“К счастью, попадая в тиски Невозможностей жизни, большинство из нас имеют в своем распоряжении иные подмостки, нежели те, на которых царит стихия бреда. Существует другая сцена, на которой многие невозможные и запретные желания могут быть выражены не прямо, а с помощью “заместителей”. Эта сцена, лежащая между безграничной внутренней вселенной и ограниченным миром реальности, соответствует тому, что Винникотт... называл “переходным пространством”. Это потенциальное пространство, по Винникотту, есть промежуточная область переживания, которая лежит между фантазией и реальностью. Она включает, помимо множества других феноменов, пространство культурного опыта и креа­тивности”.

“Театры разума” (McDougall, 1986:10)

Я считаю, что именно в этой третьей области, в этом потенциальном месте переходных феноменов: игры, творчества, фантазии, представления и иллюзий — разыгрывается волшебство определенных аспектов психодрамы. Но не всех, и следует подчеркнуть, что члены психодраматической группы помимо этого вступают во вполне реальное взаимодействие “здесь-и-теперь”.

МакДугалл описала, как некоторые взрослые в повседневной жизни бессознательно вовлекают людей во внешнее разыгрывание своих внутренних драм.


“Желанием, стоящим за этими сложными драмами... является стремление ощутить то, что маленький ребенок из прошлого, который все еще пишет свои сценарии, нашел слишком запутанным, чтобы понять. Построения, в которых используют других, чтобы играть важные части самого себя в собственном внутреннем мире, никогда не бывают ни психотическими, ни невротическими творениями; они заимствуют техники и способы мышления, принадлежащие и тем, и другим. Социальная сцена, на которой представлены эти психические продукты, и природа связи с фигурами, которые вовлечены в проигрывание ролей в этих продуктах, характеризуют то, что я называю Переходным Театром”.

(McDougall, 1986:65)


“Родители” и “клиенты” Джорджа находятся в его “потенциальном пространстве”. Для него они кажутся предельно реальными. Хотя они не являются галлюцинациями, они — его творение. Он сохраняет ясность ума и осознание, что рядом с ним на психодраматической сцене представлены “как бы “ его родители, на сцене, которая представляет собой определенную часть переходного театра жизни.

Таким образом, мы видим, что Джордж отыгрывает свою драму с отцом на трех различных сценах в трех различных театрах.

Театр подлинной драмы

^ Кафе “Чай для двоих”. Конечно, следует подчеркнуть, что эта встреча с отцом, вновь проигранная на психодраматической сессии, была лишь одной из многих фрустрирующих и травмирующих взаимодействий Джорджа с отцом (см. “Концепция кумулятивной травмы”, Khan, 1963).

Переходный театр

^ Офис социального работника. Здесь Джордж бессознательно вовлекал Фреда в повторное проигрывание своей детской драмы отношений с отцом. И, поскольку Фред оказался отзывчивым на роль, драма нашла свое продолжение на сцене.

Психодраматический театр

Сцена. Во время сессии стремление Джорджа вновь сыграть свою детскую драму с отцовской фигурой стало терапевтически более ясным с помощью Виктора, взявшего на себя роль вспомогательного “я”.

Психодраматическая сцена, как и описанный МакДугалл переходный театр повседневной жизни, включает в себя переплетение реальности и иллюзии. Как она и предполагала, эти драмы происходят в пространстве, которое не является ни абсолютно психотическим, ни полностью реальным. Техника позволяет протагонисту, который обычно хранит в тайне большинство своих психических конфликтов, экстернализовать свой внутренний мир в ясной и драматической манере. Это театр, в котором проективная идентификация, как и в младенчестве, используется в качестве позитивной терапевтической связи.

^ Переходные объекты

Сейчас нам необходимо рассмотреть, что, по мнению Винникотта, происходит в “потенциальном пространстве” — процессы, в которые, вероятно, вовлечен ребенок в своих взаимоотношениях с матерью. Мы должны раскрыть, что он имел в виду, когда ссылался на “переходные объекты” у ребенка, чтобы как-то связать их с психодраматическими вспомогательными “я”.

Для Винникотта “переходный объект” — это первое “не-совсем-я” обладание (possession), которое младенец выбирает для себя из множества разноцветных игрушек и объектов, наполняющих его небольшой мир. Такие объекты очень важны, узнаваемы, хорошо известны и уважаются “достаточно хорошими” родителями, которые знают, какое огромное значение их дети придают вполне конкретным одеялам или медвежатам.

Мама рассказывала мне, что в детстве я не выпускал из рук деревянную ложку (которая вряд ли была очень удобным объектом, но любовь к ней, быть может, объясняет мою проявившуюся в зрелом возрасте склонность что-нибудь мешать). Привязанность Малыша Линуса из мультиков направлена на куда более обычный объект. Линус ударяется в страшный рев, когда теряет свое одеяло, что обычно делают и другие маленькие дети, если куда-нибудь исчезает их мягкая игрушка.

Отношение младенца к этим объектам находится где-то между его отношением к своему большому пальцу (который очевидно является частью его собственного тела) и теми действительно внешними объектными отношениями, которые ребенок развивает с окружающим его миром. Промежуточный объект существует в царстве иллюзий и используется как замена матери, когда та отсутствует.

Однако этот объект не является для малыша символом. Он наделяется всеми атрибутами груди. Он переживается как настоящий, существующий во внешнем мире. Винникотт писал:


“Младенец присваивает власть над объектом... [который] нежно прижимает к себе и так же самозабвенно любит, как и увечит.

Он [объект] никогда не должен меняться, если только его не изменит сам ребенок. Он должен выдержать инстинктивную любовь, как, впрочем, и ненависть...

Кроме того, он должен казаться ребенку дающим тепло, или двигающимся, или имеющим структуру, или делающим что-то с единственной целью — показать, что обладает жизнью или своей собственной реальностью.

С нашей точки зрения это происходит вовне, но с точки зрения малыша это не так. Это так же не приходит и изнутри; это не галлюцинация”.

(Winnicott, 1971 и 1974:6)


Такова пустышка ребенка, его друг, готовый удовлетворить настоятельную потребность, материнская грудь в период между кормлениями, его первый партнер, являющийся его собственным творением и в то же время отдельным объектом, поскольку:


“...это правда, что кусок одеяла (или чего бы то ни было) символизирует некоторую часть-объект, такую как грудь. Тем не менее, его смысл не столько в символическом значении, сколь­ко в его актуальности...

Когда в дело вступают символы, малыш уже ясно видит разницу между фантазией и фактом, между внутренними и внешними объектами, между первичной креативностью и восприятием”.

(Winnicott, 1971 и 1974:7)


Переходный объект существует в момент “путешествия младенца из исключительной субъективности к объективности”, поскольку это не внутренний психический объект, это нечто конкретное, находящееся во внешнем владении. Однако этот объект не является и внешним. Он существует в волшебном мире переходного пространства.

С точки зрения Винникотта, переходный объект является экстернализацией “живого, реального и достаточно хорошего” внутреннего объекта. Переходный объект может представлять реальный внешний объект (скажем, мать и ее грудь), но только косвенно, через символизацию “внутренней” груди. То есть переходный объект обладает своим физическим значением, потому что он наделяется характеристиками внутреннего хорошего (и успокаивающего) объекта, от которого ребенку необходимо получить поддержку в отсутствие реального внешнего объекта (матери).

Родители признают решающее значение этих переходных объектов для своих детей. Это их первое владение, их первое творение, потеря которого бросает вызов всемогуществу ребенка и заставляет его тяжело страдать. Только ребенок может высвободить переходный объект из драматической роли. Мать же адаптируется к потребностям малыша, тем самым позволяя ему предаваться иллюзии, что все, что он создал, существует в действительности, поскольку:


“О переходном объекте можно сказать, что это предмет соглашения между нами и малышом, которого мы никогда не спросим: “Ты это себе представил или это явилось тебе снаружи?” Важно то, что решения по этому вопросу не ожидается. Вопрос просто не надо формулировать”.

(Winnicott, 1971 и 1974:14)

^ Назад к Джорджу и взрослым

Винникотт предполагал, что переходные объекты первоначально создаются младенцем для собственного успокоения и поддержки в отсутствие матери. Став взрослыми, мы все еще можем время от времени использовать те же самые психические процессы, создавая разные объекты и наделяя их большим психологическим значением. Иногда мне кажется, что мой сад в Лондоне заменяет мне деревянную ложку из моего детства, а порой он всего лишь место, где можно посидеть солнечным утром.

МакДугалл (1986) писала, что взрослые используют “переходный театр”, пытаясь снизить психическое страдание, когда “воспринимают” реальных внешних людей и воздействуют на них (или используют), как если бы те были их собственными психическими созданиями. Джордж “использовал” Фреда в попытках отделиться от своего ненадежного и разгневанного “я”. Этот процесс включает проективную идентификацию, и другие участники драмы должны, в отличие от плюшевого медвежонка, отзываться на роль самым активным образом.

В психодраме Джорджа и “родители”, и “клиенты” чувствовали себя его созданиями. При помощи обмена ролями он оживил их на сцене, и вспомогательные “я”, используя свое тонкое понимание ситуации (включающее “теле” и контрперенос), дополнили его творчество. Как мать в детстве, они позволили Джорджу предаваться иллюзии, что они — его создания, его родители и клиенты (а в действительности экстернализованные объекты его внутреннего мира).

Позвольте мне адаптировать описание переходных объектов, сделанное Винникоттом, к психодраме.


Вспомогательное “я” на сессии “используется” и “пригрывается” таким же образом, как ребенок использует своего медвежонка или одеяло.

Протагонист вступает в [некоторые] права над вспомогательными “я”, которые должны позволить обнимать себя, любить и временами атаковать или символически калечить себя [а сколько вспомогательных “я” были заключены в страстные объятия или “атакованы” во время сессии подушками?], но обязаны пережить и любовь, и нападения. Они должны поддерживать контакт с мнением протагониста об их роли и изменять свое “представление”, чтобы соответствовать взглядам протагониста на эту роль. Если они этого не делают, “волшебство” сессии может исчезнуть, и в нее вторгнется реальность “здесь-и-теперь”.

(адаптировано мною из Winnicott, 1971 и 1974:5—6)


С точки зрения группы, роли вспомогательных “я” возникают извне, но для протагониста они появляются изнутри него самого. Они его творения.

^ Ребенок в игре

О переходных объектах и феноменах в детстве у Винникотта сказано гораздо больше, но нам следует пойти дальше и рассмотреть, как Винникотт применял эти теории к игре. Он писал, что сделал свою идею игры реальной:


“...утверждая, что у игры есть место и время. Она не внутри... Но она и не снаружи, то есть это не является частью отвергнутого мира “не-я”, который человек решил признать (переживая любые сложности и даже боль) истинно внешним, находящимся за пределами его волшебного контроля. Чтобы контролировать находящееся вовне, необходимо что-то делать, а не просто думать или желать, но делание чего-либо занимает время. Игра — это действие”.

(Winnicott, 1971 и 1974:47)


Многие аналитические психотерапевты (включая Винникотта и меня) считают, что игра происходит в сравнительно лишенных действия вербальных отношениях между терапевтом и пациентом. В психодраме центральным элементом является склонность к игре (а также юмор и смех), которую можно обнаружить и в разогреве, и в основном действии.

Для Винникотта игра в детстве происходит в потенциальном пространстве, которое существует между матерью и ребенком или между двумя детьми в песочнице, причем оба согласны верить в реальность происходящей “детской чайной вечеринки” или “битвы гигантов”. Винникотт считал, что игра — это универсальный феномен, который облегчает процесс развития и укрепляет здоровье. Она ведет к эволюции межличностных отношений и “может быть формой коммуникации в психотерапии” (Winnicott, 1974:48).

Он понимал, что источники игры занимают определенное место в эволюционной последовательности, которая тянется от мира крошечного малыша к миру взрослого. Сначала малыш обладает лишь субъективным взглядом на объект, с которым он сливается, и “мать ориентирована на превращение в реальность того, что ребенок согласен признать”. Не в ее власти воздействовать своими играми на ребенка, она может лишь (со всей материнской заботой) реагировать на малейшие изменения в потребностях малыша. Понемногу младенец открывает, что его объекты на самом деле внешние и, стало быть, отделены от него. Он начинает получать удовольствие от “тесного союза” между всемогуществом его внутреннего психического мира и растущим контролем над объектами мира реального.

Матери отведена решающая роль, потому что она должна участвовать в этом процессе, переживая то полное слияние со своим ребенком, то отделение от него. Винникотт представлял себе эти изменения как происходящие на “игровой площадке” между двумя индивидами. Временами малыш переживает явно “волшебные” ощущения, вызванные своей абсолютной властью над матерью и игрушками. В другой раз (с возрастом все чаще и чаще) он наслаждается реальностью своей отдельности от них.

Психодрама позволяет протагонисту вновь вступить в этот волшебный мир детского развития и еще раз “поиграть” со своим психическим внутренним миром — такой процесс поощряет изменения и рост. Поначалу младенцу требуется другой человек, который бы присоединился к его игре в потенциальном пространстве (то же самое верно и для психодрамы), однако в какой-то момент ребенок переходит


“...к следующей стадии, [на которой он] остается один в присутствии кого-то еще. Ребенок теперь играет на основе предположения, что любящий его и, следовательно, надежный человек доступен и продолжает оставаться доступным, даже если о нем на какое-то время забыть, а потом опять вспомнить. Ребенок ощущает, что в этом человеке находит отражение все, что происходит в игре”.

(Winnicott, 1971 и 1974:55—6)


Итак, чтобы способность к игре могла развиваться, малыш должен учиться этому в контексте отношений с тем, кого (поначалу) воспринимает как находящегося под своим всемогущим контролем. То же касается и соответствующего переходного объекта, который в разуме ребенка символизирует этого внешнего человека.

Со временем ребенок позволяет своей игровой площадке перекрываться с игровой площадкой других. Мать больше не должна с должным вниманием приспосабливать свою игру к деятельности малыша. Приходит время, и он начинает играть с другими детьми, каждый из которых позволяет другим пользоваться своим собственным “потенциальным пространством” или психической (и реальной) игровой площадкой.

Но горе тому (будь это другой ребенок или взрослый), кто слишком настойчиво навязывается или вторгается своими желаниями или идеями в пространство малыша, обживаемое им с такой сосредоточенностью и упорством. За этим последуют бурные вспышки гнева и желание уйти от “агрессора”.

Психодрама и игра

В книге “Игра и реальность” Винникотт обобщает свои взгляды на детскую игру. Давайте взглянем на процесс психодрамы с его точки зрения.

Психодрама, как и игра, происходит вне человека. Она не осуществляется только в его разуме, в реальности его внутреннего мира, но также не является полностью принадлежащей реальности внешнего мира.

В психодраме протагонист втягивает в свою “драму” или “игру” объекты, явления или людей из внешней реальности через использование вспомогательных “я” и определенного реквизита. Все это обслуживает некие производные внутренней или личной реальности. Как и в игре, в этот процесс не включаются галлюцинации.

В психодраме, как и в детской игре, протагонист манипулирует внешними феноменами, поставленными на службу его внутреннему миру. В этом смысле процесс психодрамы напоминает экстернализацию мечты с выбранными объектами или вспомогательными “я”, которым присвоены соответствующие этой мечте значения и чувства.

Винникотт писал, что “существует прямое развитие от переходных явлений к игре и от игры к совместной игре, а отсюда — к культурным переживаниям” (1974:61).

Протагонист должен доверять директору и группе, чтобы стать зависимым, как ребенок, поэтому он не может играть, если не существует безопасного переходного пространства между ним и другими участниками сессии.

И вновь, как и игра, психодрама, включает в себя больше чем разум, поскольку тело — также необходимая часть психодраматического действа. Взаимодействия включают манипуляции с объектами (игрушками или реквизитом) и передвижением людей.

Винникотт говорил: “Игра дает существенное удовлетворение. Это верно даже тогда, когда она ведет к высокому уровню тревоги. Существует невыносимая тревога, которая разрушает игру” (1974:61). Он добавлял, что игра восхитительна, равно как и рискованна. И это также является свойством психодрамы. Очевидная угроза проистекает от опасности, вызванной взаимодействием в разуме протагониста того, что субъективно (сходно с галлюцинациями), и того, что воспринимается как объективное и является частью актуальной или общей с остальными членами группы реальности.

Джордж и группа наслаждалась жизнью и смехом, которыми была наполнена сцена его встречи с женой, особенно когда Джордж играл роль Марии. Морено говорил, что он хотел бы, чтобы его вспоминали как психиатра, который принес смех в психотерапию.

В конце концов, психодрама — это активная и игровая форма психотерапии. Создание такой атмосферы веселья является задачей директора психодрамы, который, как мать ребенка, должен поощрять развитие группы и самого протагониста.

И все же в психодраме есть потенциальный парадокс, так как наша игривость в терапевтическом театре может присутствовать даже в сценах, связанных с болью и мучениями, а порой и со смертью. Впрочем, нас не удивляет то, что мы идем в театр смотреть кровавые драмы “Кориолан” или “Макбет”. Игры детей порой полны слез, агрессии и страха, что кажется присущим всему человечеству.

^ Достаточно хороший” психодраматист

Марша Карп перечислила те существенные свойства директора психодрамы, которые делают его “достаточно хорошим” для своей работы. Он должен:


иметь твердый и оптимистический взгляд на потенциал группы;

творить моменты, когда все становится возможным: директор в состоянии создать атмосферу волшебного творчества;

обладать подлинным ощущением игры, удовольствия, свежести и уметь воплощать и юмор, и пафос;

быть готовым рискнуть, уметь оказать поддержку, стимулировать, а иногда и провоцировать клиента на терапевтическую работу;

уметь вызывать в других ощущение спонтанности и творческого полета, которые приводят к личностным изменениям*.


Но как необходимы все эти качества для хороших родителей! Я считаю, что специфические отношения между директором психодрамы и протагонистом имеют много общего с теми особенными свойствами, которые присущи матери, играющей со своим ребенком. Директор обязан облегчить “игру” (в терапевтическом и театральном смысле), обеспечить контейнирование и удержание тревоги; кроме того, как и хорошая мать, он должен сделать возможными изменения и развитие в ходе игры. Однако хороший директор никогда не будет оказывать давление на протагониста, они оба должны расти в процессе совместной работы/игры.

После насыщенной и успешной сессии вполне естественно услышать от протагониста: “На самом деле я и не заметил, что директор вообще был здесь. Я сознавал лишь присутствие моего отца, матери, брата и сестер!”

Как и “достаточно хорошая” мать, “достаточно хороший” директор психодрамы создает (не без помощи группы) площадку, на которой играет протагонист, иногда позволяющий поиграть и другим (директору или вспомогательным “я”).

Для нас как психодраматистов все сказанное выше не удивительно, ведь и сам Морено так представлял себе корни психодрамы, когда в 1911 году в Вене, в парке Аугартен, играл с детьми, всячески поощряя их фантазию и творчество.

Джордж также вошел в свою психодраму через воспоминания о детской игре с игрушечным солдатиком в щеголеватом красном мундире.

^ Процесс изменения

В детстве реальность понемногу начинает заявлять о себе, и ребенок узнает, что его переходный объект на самом деле не является продолжением его психики, а принадлежит к внешнему миру. Этот шаг причиняет боль, но является крайне важным, поскольку малыш продолжает расти и все чаще сталкиваться с реальным миром. Процесс взросления занимает время, причем он инициируется и контролируется самим растущим и развивающимся ребенком. Врожденные стимулы заставляют психику становиться более упорядоченной и дают возможность развиваться мышлению, требуя от ребенка учиться “языку внешней реальности”. Во время кризисов ребенок будет регрессировать и вновь наделять одеяло или плюшевого медвежонка волшебными свойствами, способными оказать поддержку.

В одной психодраматической сессии происходит то, что в детстве происходит крайне редко, а то и не случается вообще. Директор или даже творческое вспомогательное “я” могут решиться изменить исходный “переходный объект/вспомогательное “я”, воссоздаваемый во время сессии. Так исследуются восприятие и переживание протагонистом своего внутреннего мира. Внешняя реальность подчеркивается, высвечивается ее отличие от реальности внутренней. Это шаг в терапевтическом процессе. Подобная “очная ставка” с реальностью происходит у младенца, когда теряется столь значимый для него медвежонок.

С другой стороны, протагонист может сам изменить поведение своего вспомогательного “я”, внеся тем самым перемены в экстернализацию своего внутреннего мира. Ведь именно Джордж высказал желание, чтобы родители во время его драмы повели себя иначе, чем обычно. Это он решил, что они должны вместе посетить его офис. Это он решился пережить встречу с родителями, отличную от своего детского восприятия.

Джордж был прямо как ребенок, решивший изменить индивидуальность своего медвежонка или, например, поднять ему настрое­ние. С помощью экстернализации внутренних объектных отношений в потенциальное или переходное пространство психодраматической сцены он начал контролировать свой внутренний мир вместе с содержащимися в нем конфликтами. Таким образом Джордж смог “сыграть” и исследовать свои проблемы и конфликтные отношения, не испытывая страха, который они причиняли ему в детстве.

Зерка Морено говорит: “Психодрама позволяет рисковать в жизни без страха наказания”. Джордж создал на психодраматической сцене ситуации, которых он избегал с детства, и взял на себя риск поиска новых решений для них. Таково одно из свойств терапевтического процесса психодрамы.

Протагонист может не только получить знание о вытесненных объектных отношениях; эти знания способны вызвать сдвиги и изменения во внутреннем мире. По мере продвижения сессии к финалу внутренний мир поначалу предстает как

Проецируемый, Экстернализованный и Проигрываемый,

но психодрама продолжается, и драма внешняя, происходящая на сцене (как и в детстве)

Чувствуется, Воспринимается, Запоминается и Ре-интернализуется,

становясь новой или, по меньшей мере, измененной частью внутреннего мира протагониста. Это кажется мне существенной стороной терапевтического процесса. Протагонист во время обмена ролями играет ту часть своего “я”, которая, быть может, иногда проецируется на других. Данный процесс дает возможность этому “я” вновь обрести контакт со своими потерянными частями, что стимулирует психическое развитие протагониста.

По мере развития сессии Джордж узнал о многих забытых сторонах своего детства. В результате он смог размышлять над своими проблемами и путями их решения. Кроме того, у него появилась возможность пережить эмоциональный и катартический опыт (Scheff, 1979), что также дало толчок для его эмоционального развития.

11. Динамика группы

Группа

Джордж крепко обнял “Марию”. Он знал, что его психодрама завершена. Тельма буквально повисла на нем. Почему-то физический контакт казался просто необходимым. У Джорджа был трудный вечер, и Тельма (отчасти все еще пребывая в роли его жены) хотела помочь ему вернуться к своей настоящей жене и начать медленный процесс изменений в своих отношениях с людьми и в супружеской жизни.

^ Давайте поделимся впечатлениями.

Вся группа переместилась на сценическую площадку и образовала круг. Эта фаза психодрамы позволяла тем, кто все еще оставался в ролях, сбросить их и полностью стать самим собой. Кроме того, шеринг позволял всем, у кого психодрама всколыхнула какие-то чувства и воспоминания, поделиться ими с протагонистом.

Пол оглядел группу. Джойс сидела рядом с Джорджем. Воцарилась восхитительная и умиротворяющая тишина. Внезапно на глаза Джоан навернулись слезы. Тельма придвинулась и обняла ее.

Джоан?

Джордж так похож на моего сына, Джеральда, он стал таким чужим. Я чувствую его боль, но никак не могу достучаться до него. Его отец бросил нас, когда сынок был совсем маленьким. После этого Джеральд видел его всего дважды! Я знаю, он страдает без отца. Знаю, что он винит в этом меня. Я сама порой виню себя, но его отец был таким ужасным человеком! Наше супружество больше не могло продолжаться. И в целом я была счастлива, когда осталась одна. Но я так жалею Джеральда!

Джордж пересек комнату и тоже обнял Джоан. Этот жест она приняла без сопротивления. Реальный сын с реальной матерью. Казалось, что действия Джорджа дали ей надежду, что ее собственные отношения с сыном-подростком снова станут теплыми и близкими.

^ Я действительно был рад быть твоим папой, особенно во время последней сцены.

Группа знала, что Виктор был геем, но очень любил детей.

Было просто чудесно быть твоим отцом. Я не думаю, что твои родители догадывались, что они потеряли.

Джордж обрадовался: ему нравился Виктор, который был совсем ненамного старше его, но легкое общение ним у Джорджа никак не складывалось. Виктор добавил:

^ Но были моменты, когда я чувствовал себя так же, как Фред. Теперь я вижу, почему ты сегодня попросил меня его сыграть!

Мэгги подняла глаза.

Я всегда стремилась избегать трудных сцен и болезненных ситуаций. Ужасно не люблю всего этого! И вы знаете, у меня огромные сложности с моим начальником, Джеком.

Мэгги была протагонистом три недели назад. Как и у Джорджа, ее отношения с боссом были сложны и запутанны, правда, ее случай был несколько иным — в детстве она подверглась сексуальному надругательству со стороны отца. Теперь она боялась, что все мужчины хотят сделать то же самое. Этот страх иногда делал ее жизнь невыносимо мучительной.

Дебби имела двоих взрослых детей, которые вот-вот должны были покинуть родительский дом. Она поделилась с Джорджем, что, хотя “с точки зрения окружающих, мы счастливая семья”, у нее с мужем хватает проблем.

Я беспокоюсь о том, как наши ссоры могут повлиять на детей, особенно на младшего, Джона. Они оба кажутся вполне счастливыми, но кто знает, что они чувствуют на самом деле?

Пол рассказал, что у него тоже были трудности с родителями. Но сейчас он чувствует, что все становится на свои места. Так, один за другим, каждый член группы поделился с другими своими мыслями, чувствами и воспоминаниями.

^ Глаза Джоан все еще были полны слез.

С Вами все в порядке?

Пол как директор психодрамы чувствовал свою ответственность за нее. Он не вполне понимал, что вывело ее из душевного равновесия.

Мне уже лучше. Когда другие говорили, я поняла, что проблема не только в моем сыне, но и в моем отце. Он еще жив, и мы видимся с ним достаточно часто, так что я не совсем понимаю, почему я так взволнована. Такое ощущение, что что-то было не так, когда я была девочкой.

^ Мэгги произнесла:

У меня тоже были подобные чувства, после чего я узнала, что мой отец так оскорбил меня. Я забыла все, что произошло тогда, я помню только боль и чувство полного одиночества.

^ Джоан поднялась со своего места и, подойдя к Мэгги, в голосе которой звучало страдание, положила руки ей на плечи.

Я не думаю, что мой отец был со мной так жесток, но я действительно знаю, что он был для меня довольно чужим человеком, — сказала Джоан.

^ Пол добавил:

Мне кажется, что мы нашли материал для другой психодрамы, но только не сегодня. Как вы думаете, сможете справиться с этим до будущей недели?

^ Конечно, — ответила Джоан. Все в группе знали ее как “сильную” женщину. Джойс сказала:

У тебя есть мой телефон, позвони мне в течение недели, если захочешь, хорошо?

^ Ну, вот и все. Пойдем, выпьем чего-нибудь?

Мне нужно встретиться с другом, — сказал Дэвид. — Увидимся на следующей неделе.

Итак, Пол и вся группа покинули театр и спустились вниз за своими плащами и зонтиками. Когда они выходили из здания, Джордж произнес:

Надо же, все еще идет дождь! А я и забыл про эту ужасную погоду, пока шла эта сессия! Быть может, потому, что в детстве всегда было солнечно!

Он улыбнулся, и Дебби положила руку ему на плечо. Вся группа поспешила вниз по улице, обходя лужи. Вскоре они вошли в любимый паб “Герцог Кембриджский”, где и расположились за круглым столом — каждый со своим бокалом пива. Завязался оживленный разговор о политике и выборах в местный муниципальный совет. Психодраматическая группа завершила работу до следующей недели.

Групповая психотерапия

В 1932 году Дж.Л. Морено ввел термин “групповая психотерапия” для описания собственных психодраматических и социодраматических методов. Впоследствии этот термин начал широко применяться для описания множества разнообразных стилей групповой психотерапии, каждый из которых имел свою теорию групповой динамики. Сюда входили виды терапии, развившиеся из психоанализа (аналитическая групповая психотерапия), гештальт-терапия и терапия, центрированная на клиенте (см. Perls et al., 1951; Rogers, 1970; Yalom, 1985).

Джордж и группа

Эта книга подробно описывает одну сессию психодрамы, центрированной на протагонисте (Holmes, 1991). Работа была сосредоточена на Джордже и на том способе, которым его внутренний мир изучался снаружи на психодраматической сцене. Исследовались его отношения в детстве и в настоящем — так, как они были связаны в мире внутренних объектов.

Матрица внутренней идентичности

Мы слышали кое-что об отношениях Джорджа на работе и дома и наблюдали его отношения с директором психодрамы, Полом, и с другими членами группы. Можно сказать, что все эти люди формируют часть его “матрицы внешней идентичности”; иными словами, то, кто мы есть, определяется как нашей внешней реальностью (работой, семьей, друзьями и положением в обществе), так и реальностью внутренней.

Матрица группы

Групп-аналитик Фулкс использовал термин “матрица” для описания всего богатства и разнообразия взаимоотношений в группе. В рамки этой матрицы помещены все члены группы со своей индивидуальной и общей динамикой (Foulkes, 1964, 1975; Foulkes and Аnthony, 1957; Pines, 1983).

Нелишне еще раз повторить следующее (на наш взгляд, довольно очевидное) утверждение: каждый член группы, включая ее лидера и директора Пола, имеет свой собственный сложный и богатый внутренний мир, который вовлекается в работу во время сессии (у каждого с различной степенью активности). Происходит непрерывное взаимодействие матриц внутренней реальности всех членов группы.

В течение вечера отчетливо проявились различные стороны межличностных отношений между членами группы. К примеру, до начала сессии, пока все пили кофе, Джордж вызвал у Джойс раздраженную критику. Мэгги встала на его защиту. Позже во время сессии Джордж на какое-то время очень рассердился на Пола. Их рабочий контракт и терапевтический альянс оказался под угрозой. В конце вечера Дебби мягко положила свою руку на плечо Джорджа.

Как нам понять, что произошло между Джойс и Джорджем в самом начале работы? Было ли это как-то связано с гневом Джорджа по отношению к Полу? И почему Дебби проявила к Джорджу такое внимание и близость? Каково значение всех этих взаимо­действий?

Должен ли лидер группы игнорировать их? Директорский контракт подразумевал психодраму, центрированную на протагонисте, но это была “психотерапевтическая группа”, в которой важны все взаимодействия между ее членами. Должен ли был Пол уделить немного времени рассмотрению групповой динамики? Могли ли зародившиеся конфликты получить дальнейшее развитие и неблагоприятно повлиять на сессию?

Теории группового анализа отвечают на некоторые из этих вопросов.

С.Х. Фулкс и аналитическая групповая психотерапия

Фулкс разработал групп-аналитическую психотерапию в 40-е годы, когда во время Второй мировой войны, вместе с другими исследователями, оказывал психологическую помощь большому числу солдат, испытывавших серьезные эмоциональные трудности. Он писал:


“Так же как разум отдельного человека является сложной совокупностью взаимодействующих процессов (личная матрица), психические процессы взаимодействуют в согласии с группой (групповая матрица). Эти процессы соотносятся друг с другом множеством способов и на самых разных уровнях”.

“Групп-аналитическая психотерапия: методы и принципы”

(Foulks, 1975:130)

До этого психоаналитиков больше интересовали психология и лечение отдельных людей. Фулкс приступил к детальному психоаналитическому исследованию процессов, происходящих в группе.

Ранее мы принимали во внимание, что запутанность отношений группы в целом позволяет рассматривать отношения между двумя индивидами (и, соответственно, их реальности и внутренние миры). Эта ситуация представлена схематически на рис. 11.1.

Следующая схема (рис. 11.2) расширена и охватывает уже трех людей. Каждый человек в этой триаде может устанавливать связь с двумя другими по пути, который управляется реальностью (и модулируется “теле”). Однако в складывающихся взаимоотношениях может преобладать их собственный, индивидуальный внутренний мир; так происходит под действием бессознательных процессов, которые создают перенос в терапии и вызывают путаницу в ощущениях и чувствах, подобную той, что испытывал Джордж на работе.

Обычно в группе, все члены которой знают что-нибудь о реальности здесь-и-теперь каждого, ясность ума и ощущение реальности будут в порядке вещей. Такая группа способна сконцентрироваться на общей для всех цели: например, в офисе это будет обеспечение хорошего обслуживания клиентов, а в психодраме — исследование внутреннего мира и проблем одного выбранного группой человека — протагониста.

Тем не менее, если один или несколько участников группы испытывают трудности с чувством реальности или членам группы не хватает какой-то реальной информации друг о друге, в отношениях начнут преобладать механизмы и содержания из их внутренних миров. Между членами группы разовьются переносы.

Например, в трио, состоящем из Джорджа, Джойс и Виктора, Джордж мог (все еще) относиться к Виктору как к отцовской фигуре, а к Джойс — как к матери. Самой Джойс Джордж мог “показаться” ее избалованным младшим братом, который “удрал, прихватив с собой все”, в то время как она была вынуждена поддерживать и ухаживать за своим престарелым отцом. Она же могла увидеть в Викторе фигуру очередного рокового мужчины и строить с ним взаимоотношения, которые были характерны для ее долгой и тяжелой жизни рядом с больным родителем.

Виктору нравился Рой, и он, вероятно, боялся того, что своим вниманием отпугнул его от группы — этот страх всколыхнул в Викторе чувство вины по поводу каких-то событий своего детства... И так далее. У каждого члена группы существовала сложная смесь основанных на реальности и находящихся в бессознательном аспектов своих взаимоотношений и чувств по отношению друг к другу. Эта сеть является частью групповой матрицы, которая может быть распространена, согласно Фулксу, на всю группу, как это показано на рис. 11.3. На нем каждая линия обозначает все богатство отношений между соединенной ею парой людей.




<< предыдущая страница   следующая страница >>