bigpo.ru
добавить свой файл
1 2 ... 7 8

Раздел I Русский язык


Раздел I. Русский язык


А.В. Ваганов


ПРЕДЛОЖЕНИЯ С ПОДЛЕЖАЩИМ КТО-ТО

КАК ЭМОЦИОНАЛЬНО-ВЫРАЗИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО

В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ А.П. ЧЕХОВА


Предложения с неопределенно-личными местоимениями, выполняющими роль подлежащего, представляют значительный лингвистический интерес с точки зрения отношений плана выражения и плана содержания. Структурная полнота сочетается в таких конструкциях с семантической неполнотой: «Примерами структурно полных, но семантически неполных двусоставных предложений могут быть предложения с неопределенно-личными местоимениями, которые замещают позицию подлежащего, но не содержат полной, исчерпывающей информации. <…> обе позиции главных членов замещены, хотя в плане лексической семантики может быть недостаточно такого неопределенного указания на деятеля» [2, 62].

Известно, что в художественной речи намеренная неполнота информации может быть средством эмоционального воздействия: «Вопрос о точности слова как его адекватности предмету (предметная точность) здесь уже далеко не исчерпывает существа дела. Ведь над предметно-смысловыми связями так ощутима толща экспрессивно-изобразительных и оценочных наслоений, что само понятие точности слова (на уровне его связи с объектом) <…> становится весьма относительным» [3, 140]. У предложений с неопределенным местоимением в позиции подлежащего также возникают в художественном тексте коннотативные оттенки, связанные с эмоциональной сферой. Так, в языке произведений А.П. Чехова предложения с местоимением кто-то, занимающим позицию подлежащего, имеют своеобразный эмоциональный ореол. Они используются А.П. Че­ховым обычно при передаче переживаний человека, испытывающего чувство тревоги, воспринимающего происходящие вокруг события как нечто непонятное и угрожающее.

В ранних произведениях А.П. Чехова, относящихся к первой половине восьмидесятых годов, такое состояние персонажа изображается юмористически. Например, рассказ «В вагоне» (1881 г.) содержит гиперболизированное изображение страха пассажира:

Вагоны дрожат и своими неподмазанными колесами воют волками и кричат совами! На небе, на земле и в вагонах тьма… «Что-то будет, что-то будет!» – стучат дрожащие от старости лет вагоны… «Огого-гого-о-о!» – подхватывает локомотив… По вагонам вместе с карманолюбцами гуляют сквозные ветры. Страшно… Я высовываю свою голову в окно и бесцельно смотрю в бесконечную даль <…> Тьма, тоска, мысль о смерти, воспоминания детства… <…>

Кто-то лезет в мой задний карман. В кармане нет ничего, но все-таки ужасно… Я оборачиваюсь. Предо мной незнакомец <…>

^ Что вам угодно? – спрашиваю я его, ощупывая свои карманы.

Ничего-с! Я в окно смотрю-с! – отвечает он, отдергивая руку <…>

Здесь уже складывается семантический комплекс, которым в дальнейшем будет устойчиво сопровождаться местоимение кто-то в произведениях Чехова: страх, тоска, мысль о смерти. Однако контекст в данном случае придает этому смысловому комплексу шутливый оттенок.

В рассказе «Нервы» (1885 г.) комизм усиливается тем, что страх персонажа вызван не реальной опасностью, а спиритическим сеансом и разговорами о привидениях. Предложения с местоимением кто-то используются в этом тексте неоднократно. Во взаимодействие с ними вступает предложение с местоимением что-то. Создается конвергенция, то есть такое построение текста, при котором «один и тот же мотив, одно и то же настроение и чувство передается <…> параллельно несколькими средствами, если оно имеет большое значение для целого» [1, 35]: Ему показалось, что над его головой кто-то тяжело дышит, точно дядя вышел из рамы и склонился над племянником <…> Напуганному воображению Ваксина казалось, что из угла кто-то смотрит и что у дяди мигают глаза <…> Прошло два часа, а страх все еще не проходил и не уменьшался. В коридоре было темно и из каждого угла глядело что-то темное. Ваксин повернулся лицом к косяку, но тотчас же ему показалось, что кто-то слегка дернул его сзади за сорочку и тронул за плечо. Принцип конвергенции сочетается с принципом контраста: сцены, демонстрирующие страх персонажа, перемежаются комическими диалогами Ваксина с гувернанткой, когда Ваксин пытается разговорами отогнать страх, гувернантка же превратно истолковывает его намерения.

В произведениях А.П. Чехова, относящихся ко второй половине восьмидесятых и первой половине девяностых годов, предложения с подлежащим кто-то используются уже не в юмористических контекстах, а в контекстах, насыщенных драматическим или трагическим пафосом. При этом предложения данного типа часто выступают как средство олицетворения. С грамматической точки зрения возможность такого использования обусловлена принадлежностью слова кто-то к числу тех местоимений, которые обозначают «лицо (реже – вообще живое существо)» [9, 538].

Так, в повести «Степь» (1888 г.) предложение со словом кто-то служит для олицетворения грозы, отражающего восприятие Егорушки. В этой же роли выступает в данном контексте и местоимение кто, употребленное в значении неопределенного местоимения, что свойственно разговорной речи [7, 275]: Налево, будто кто чиркнул по небу спичкой, мелькнула бледная, фосфорическая полоска и потухла. Послышалось, как где-то очень далеко кто-то прошелся по железной крыше. Вероятно, по крыше шли босиком, потому что железо проворчало глухо.

Вся сцена грозы пронизана мотивом страха, что является характерным для контекстов с местоимением кто-то в чеховских произведениях:

^ И эти люди, и тьма вокруг костра, и темные тени, и далекая молния, каждую минуту сверкавшая вдали, – всё теперь представлялось ему нелюдимым и страшным. Он ужасался и в отчаянии спрашивал себя, как это и зачем попал он в неизвестную землю, в компанию страшных мужиков? <…> От мысли, что он забыт и брошен на произвол судьбы, ему становилось холодно и так жутко, что он несколько раз порывался спрыгнуть с тюка и опрометью, без оглядки побежать назад по дороге, но воспоминание о темных, угрюмых крестах, которые непременно встретятся ему на пути, и сверкавшая вдали молния останавливали его…<…>

^ Должно быть, и подводчикам было жутко. После того, как Егорушка убежал от костра, они сначала долго молчали, потом вполголоса и глухо заговорили о чем-то, что оно идет и что поскорее нужно собираться и уходить от него…

В такой эмоциональной атмосфере неопределенности и страха появляется конструкция со словом кто-то, персонифицирующая грозу.

В рассказе «Каштанка» (1887 г.) местоимение кто-то связано с олицетворением смерти. Это местоимение трижды повторяется в главе «Беспокойная ночь», где через восприятие Каштанки описана мучительная смерть циркового гуся. С помощью различных языковых средств «последовательно нагнетается ощущение безотчетного страха, охватившего Каштанку» [4, 28]. В первой фразе со словом кто-то еще нет олицетворения, а лишь намечена его возможность: Ей уже казалось, что кричит не Иван Иванович, а кто-то чужой, посторонний. Затем возникает семантика олицетворения: Гусь не кричал, но ей опять стало чудиться, что в потемках стоит кто-то чужой. Страшнее всего было то, что этого чужого нельзя было укусить, так как он был невидим и не имел формы. Мотив олицетворения поддерживается вопросительным предложением: Кто этот чужой, которого не было видно? Далее вновь следует предложение с местоимением кто-то: Она протянула морду к темному окну, в которое, как казалось ей, глядел кто-то чужой, и завыла. Конструкциями со словом кто-то подготовлено открытое олицетворение, представленное в речи хозяина: К вам в комнату пришла смерть.

Более опосредованной является связь местоимения кто-то и олицетворения смерти в повести «Скучная история» (1889 г.). Здесь сначала используется открытое олицетворение: Спине моей холодно, она точно втягивается вовнутрь, и такое у меня чувство, как будто смерть подойдет ко мне непременно сзади, потихоньку... На фоне этого олицетворения последующие предложения с подлежащим кто-то приобретают особый смысловой оттенок:

Наверху за потолком кто-то не то стонет, не то смеется… Прислушиваюсь. Немного погодя на лестнице раздаются шаги. Кто-то торопливо идет вниз, потом опять наверх. Через минуту шаги опять раздаются внизу; кто-то останавливается около моей двери и прислушивается.

Кто там? – кричу я.

Дверь отворяется, я смело открываю глаза и вижу жену.

Предложения с местоимением кто-то обозначают в данном случае реальные процессы, имеющие конкретных носителей: не то стонет, не то смеется дочь Николая Степановича, идет и останавливается около двери его жена. Однако у Николая Степановича, видимо, складывается впечатление, что идет к его двери олицетворенная смерть; именно поэтому ему нужна смелость для того, чтобы взглянуть на происходящее (смело открываю глаза). В последующем контексте этот же мотив развивается с помощью неопределенного местоимения что-то: По ступеням лестницы прыгают светлые пятна от ее свечи, дрожат наши длинные тени, ноги мои путаются в полах халата, я задыхаюсь, и мне кажется, что за мной что-то гонится и хочет схватить меня за спину. «Сейчас умру здесь, на этой лестнице, – думаю я. – Сейчас…»

Предложения с подлежащим кто-то служат также для олицетворения элементов внутреннего мира персонажа. Герой рассказа «Жена» (1892 г.) так характеризует свое эмоциональное состояние: Все, кажется, идет согласно с моими намерениями и желаниями, но почему же меня не оставляет мое беспокойство? Я в продолжение четырех часов рассматривал бумаги жены, уясняя их смысл и исправляя ошибки, но вместо успокоения я испытывал такое чувство, как будто кто-то чужой стоял сзади меня и водил по моей спине шершавою ладонью. С помощью местоимения кто-то олицетворяется беспокойство персонажа, его недовольство собой. Затем это недовольство собой предстает как субъект прямой речи: «Вы камер-юнкер?- спросил меня кто-то на ухо. – Очень приятно. Но все-таки вы гадина».

В произведениях А.П. Чехова второй половины девяностых годов и начала ХХ века предложения с местоимением кто-то характеризуются суггестивной функцией (функцией внушения). Они предвосхищают последующее развитие событий или последующий ход мыслей персонажа.

Так, в рассказе «Убийство» (1895 г.) конструкция со словом кто-то входит в контекст, связанный с мотивом угрозы, мрачных предчувствий: А вверху над потолком тоже раздавались какие-то неясные голоса, которые как будто угрожали или предвещали дурное. Во втором этаже после пожара, бывшего когда-то очень давно, никто не жил, окна были забиты тесом и на полу между балок валялись пустые бутылки. Теперь там стучал ветер, и казалось, что кто-то бегал, спотыкаясь о балки. С помощью конструкций с кто-то передается атмосфера нарастающей вражды, ведущей к убийству: Погода располагала и к скуке, и к ссорам, и к ненависти, а ночью, когда ветер гудел над потолком, казалось, что кто-то жил там наверху, в пустом этаже, мечтания мало-помалу наваливались на ум, голова горела и не хотелось спать. Таинственный кто-то приобретает здесь (в соответствии с религиозным мировосприятием Якова Терехова) мифологизированные черты злого духа, сеющего ссоры и ненависть, лишающего людей сна, навевающего безумие; недаром Якову кажется, что на голове и на плечах у него сидят бесы. После сцены убийства подобная конструкция помогает выразить страх персонажей перед неизбежным разоблачением: Все трое не спали до самого утра, но не промолвили ни одного слова, и казалось им всю ночь, что наверху в пустом этаже кто-то ходит.

Ярко проявляется суггестивная функция конструкции с кто-то в повести «Моя жизнь» (1896 г.). Герой повести женился и чувствует себя счастливым, но при описании этой счастливой жизни неожиданно появляется такая фраза: Мы жили в большом доме, в трех комнатах, и по вечерам крепко запирали дверь, которая вела в пустую часть дома, точно там жил кто-то, кого мы не знали и боялись. Эта фраза, вводящая мотив страха, предвещает крушение семейного счастья. Когда неизбежность такого крушения становится ясной персонажу, вновь появляется фраза с неопределенным местоимением в роли подлежащего, но теперь в этой функции выступает местоимение кто-нибудь: О, какая это была тоска ночью, в часы одиночества, когда я каждую минуту прислушивался с тревогой, точно ждал, что вот-вот кто-нибудь крикнет, что мне пора уходить!

В рассказе «По делам службы» (1899 г.) с помощью местоимения кто-то выражена при первом своем появлении ассоциация между двумя персонажами – застрелившимся страховым агентом Лесницким и сотским Лошадиным (произносящим название своей должности как «цоцкай»). Слово кто-то занимает здесь позицию предмета сравнения, тогда как эталоном сравнения оказывается Лесницкий. Ассоциация возникает в сознании судебного следователя Лыжина:

^ Он вспомнил тихий голос Лесницкого, вообразил его походку, и ему показалось, что возле него ходит теперь кто-то, ходит точно так же, как Лесницкий.

Вдруг стало страшно, похолодела голова.

Кто здесь? – спросил он с тревогой.

Цоцкай.

Ассоциация, которая сначала может показаться случайной, основанной лишь на сходстве походки, получает развитие в дальнейшем контексте: И теперь, когда у Лыжина сильно билось сердце и он сидел в постели, охватив голову руками, ему казалось, что у этого страхового агента и у сотского в самом деле есть что-то общее в жизни. Не идут ли они и в жизни бок о бок, держась друг за друга? Какая-то связь, невидимая, но значительная и необходимая, существует между обоими <…> Постепенно Лыжин осознает, что общего между Лесницким и Лошадиным: <…> эти люди, покорные своему жребию, взвалили на себя самое тяжелое и темное в жизни <…> Как видно, и в этом случае конструкция с кто-то предвосхищает дальнейшее содержание текста, а именно развитие мыслей персонажа. От случайной, на первый взгляд, ассоциации герой рассказа приходит к социально-этическому обобщению: И он чувствовал, что это самоубийство и мужицкое горе лежат и на его совести; мириться с тем, что эти люди, покорные своему жребию, взвалили на себя самое тяжелое и темное в жизни – как это ужасно! Мириться с этим, а для себя желать светлой, шумной жизни среди счастливых, довольных людей и постоянно мечтать о такой жизни – это значит мечтать о новых самоубийствах людей, задавленных трудом и заботой, или людей слабых, заброшенных, о которых только говорят иногда за ужином, с досадой или усмешкой, но к которым не идут на помощь…

Конструкция с неопределенным местоимением оказывается в данном рассказе исходным пунктом изображения духовных исканий героя, служит «созданию чрезвычайно емких неопределенностей, обнимающих множество частных случаев» [5, 87].

Как выражение тревожных предчувствий персонажа выступает конструкция с местоимением кто-то в рассказе «Архиерей» (1902 г.). Герой рассказа уже чувствует себя плохо, но еще не понимает, насколько тяжело он болен. Предложение с подлежащим кто-то появляется в его разговоре с маленькой племянницей:

Потом стало тихо, только доносились звуки со двора. И когда преосвященный открыл глаза, то увидел у себя в комнате Катю, которая стояла неподвижно и смотрела на него. Рыжие волосы, по обыкновению, поднимались из-за гребенки, как сияние.

^ Ты, Катя? – спросил он. – Кто это там внизу все отворяет и затворяет дверь?

Я не слышу, – ответила Катя и прислушалась.

Вот сейчас кто-то прошел.

Характерно, что вслед за этим в разговоре без видимых причин появляется мотив смерти:

^ Так брат Николаша, говоришь, мертвецов режет? – спросил он, помолчав.

Да. Учится.

А он добрый?

Ничего, добрый. Только водку пьет шибко.

А отец твой от какой болезни умер?

В таком контексте фраза Вот сейчас кто-то прошел, будучи реалистически мотивированной (со двора действительно доносятся какие-то звуки), в то же время воспринимается как предчувствие: архиерей смутно ощущает приближение смерти.

Рассматривая средства, создающие целостность художественного текста, Д.С. Лихачев отмечал: «Предчувствия – это тоже связка, скрепа. <…> Это как бы тени, отбрасываемые событиями будущего в настоящем…» [6, 279]. Предчувствия, переживаемые чеховскими персонажами, в ряде случаев выражены конструкциями с местоимением кто-то.

Таким образом, конструкции с подлежащим кто-то проходят через разные периоды чеховского творчества. В процессе развития чеховского индивидуального стиля эти конструкции несколько модифицируют свои функции, но, как правило, сохраняют эмоционально-смысловую связь с мотивами тревоги, страха (иногда это разрушительный для личности страх, иногда, как в рассказе «По делам службы», – глубоко плодотворная тревога, за которой стоит недовольство человека собой и окружающей жизнью). При этом в контексте часто происходит взаимодействие слова кто-то с другими неопределенными местоимениями.

Исследователями отмечалась «тенденция к усилению неполной определенности» в языке русской поэзии ХХ века [8, 19]. Как показывают произведения А.П. Чехова, не только в языке поэзии, но и в языке художественной прозы уже на грани XIX и XX веков значительную роль играют средства создания неполной определенности, что связано с субъективизированным характером повествования, с изображением действительности через посредство индивидуального восприятия ее персонажем. Одним из способов создания неполной определенности являются предложения с неопределенным местоимением кто-то в роли подлежащего, широко применяемые А.П. Чеховым.

^ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

  1. Арнольд, И. В. Стилистика современного английского языка / И. В. Арнольд. – Л.: Просвещение, 1973. – 304 с.

  2. Современный русский язык. Теория. Анализ языковых единиц. Ч. 3. Синтаксис / В. В. Бабайцева и др. – Ростов н/Д.: Феникс, 1997. – 608 с.

  3. Головин, Б. Н. Основы культуры речи / Б. Н. Головин. – М.: Высшая школа, 1988. – 320 с.

  4. Кожевникова, Н. А. Язык и композиция произведений А.П. Чехова / Н. А. Головин. – Н. Новгород, 1999. – 103 с.

  5. Лихачев, Д. С. Литература – реальность – литература / Д. С. Лихачев. – Л.: Советский писатель, 1981. – 216 с.

  6. Лихачев, Д. С. «Слово о полку Игореве» как художественное целое / Д. С. Лихачев // Альманах библиофила. – М.: Книга, 1986. – Вып. 21. – С. 268-292.

  7. Ожегов, С. И. Словарь русского языка / С. И. Ожегов. – М.: Русский язык, 1984. – 816 с.

  8. Очерки истории языка русской поэзии XX века. Поэтический язык и идиостиль. Общие вопросы. Звуковая организация текста. – М.: Наука, 1990. – 304 с.

  9. Русская грамматика. – М.: Наука, 1980. – Т. 1. – 784 с.



А.К. Ваганова


^ РАБОТА НАД ПОЛИСЕМИЕЙ И СМЫСЛОВЫМИ СВЯЗЯМИ СЛОВ

ПРИ ИЗУЧЕНИИ РОМАНА Л.Н. ТОЛСТОГО «ВОЙНА И МИР» В ШКОЛЕ


В создании смыслового богатства романа «Война и мир» большую роль играет использование семантических возможностей многозначных слов. Иногда в одном контексте сочетаются два значения одного и того же многозначного слова. Так, например, многозначность слова удар специально подчеркивается в тексте при описании реакции Пьера на слова князя Василия о состоянии больного: «<…>Еще был удар.<…> Пьер был в таком состоянии неясности мысли, что при слове «удар» ему представился удар какого-нибудь тела. Он, недоумевая, посмотрел на князя Василия и уже потом сообразил, что ударом называется болезнь» [10, 98]. Путаница, связанная с разными значениями слова удар, отражает смятение, царящее в душе персонажа.

Смысловая структура многозначных слов является результатом исторического развития словарного состава языка. «Развитие лексической системы языка на любых этапах его истории как в целом, так и в отдельных его пластах выражается прежде всего в количественном росте словарного состава за счет новых приобретений различного характера (образование новых слов на материале родного языка, иноязычные заимствования), а также в качественных преобразованиях в семантической системе известных уже слов» [9, 6]. Как известно, в процессе исторического развития языка лексическое значение слова может подвергаться различным изменениям – сужению, расширению, могут появляться новые коннотативные оттенки. При чтении русской литературы XIX века необходимо учитывать такого рода изменения, так как слово, существующее и в настоящее время, может иметь в тексте иное значение, чем то, которое ему свойственно сейчас. Хотя в широком смысле понятие «современный русский язык» охватывает исторический промежуток от пушкинской эпохи до наших дней, однако за это время в языке произошли существенные изменения, которые касаются прежде всего словарного состава языка. В результате возможных изменений в лексической семантике слова, как пишет Ю.М. Лотман, «мы сталкиваемся с тем, что, казалось бы, понятное слово обозначает забытое уже содержание. Современный читатель подставляет свои чувства и понятия – возникает кажущееся, мнимое понимание, еще более опасное, чем явное непонимание» [5, 346].

Современные школьники при чтении романа Л.Н. Толстого «Война и мир» неоднократно встречаются со словом произвол. Например: «На вопрос о том, что составляет причину исторических событий, представляется другой ответ, заключающийся в том, что ход мировых событий предопределен свыше, зависит от совпадения всех произволов людей, участвующих в этих событиях, и что влияние Наполеона на ход этих событий есть только внешнее и фиктивное» [11, 226]; «Но для того, чтобы постигнуть законы непрерывного движения суммы всех произволов людей, ум человеческий допускает произвольные, прерывные единицы. Первый прием истории состоит в том, чтобы, взяв произвольный ряд непрерывных событий, рассматривать его отдельно от других, тогда как нет и не может быть начала никакого события, а всегда одно событие непрерывно вытекает из другого. Второй прием состоит в том, чтобы рассматривать действие одного человека, царя, полководца, как сумму произволов людей, тогда как сумма произволов людских никогда не выражается в деятельности одного исторического лица» [11, 272].

В современном русском языке существительное произвол является многозначным словом и имеет два значения: «1. Своеволие, самовластие. П. начальника. Оставить на п. судьбы (перен.: без помощи, без надзора). 2. Необоснованность, отсутствие логичности. П. в рассуждениях» [6, 543]. Употребленное Л.Н. Толстым слово произвол имеет иное значение, близкое к значению, зафиксированному в словаре В.И.Даля, который сравнивал слово произвол со словом произволенье и толковал его значение как «своя воля, добрая воля, свобода выбора и действия, хотенье, отсутствие принужденья» [3, 486]. Однако примеры, приведенные В.И. Далем в качестве иллюстрации к этому значению («Дело отдано на его произвол, как хочет. В поступках его виден полный произвол» [3, 486]), свидетельствуют о том, что в XIX веке слово произвол уже употреблялось в разных значениях, в том числе и в значении, свойственном современному русскому языку: «1. Своеволие, самовластие» [6, 543]. Для уточнения в тексте значения слова произвол уместно обратиться к более ранним этапам истории русского языка и вспомнить, что это существительное восходит к ныне утраченному глаголу «произволити», имевшему значение «Пожелать, захотеть; изъявить желание, намерение» [8, 139]. С данным глаголом связано и первоначальное значение образованного безаффиксным способом отглагольного существительного произвол – «Желание, воля» [8, 138], в котором слово зафиксировано в памятниках XVI века, например, в «Домострое». Как видим, слово произвол не имело в своем значении негативного оттенка, свойственного ему в современном языке. В романе «Война и мир» слово произвол также лишено негативного оттенка, и в словосочетании «людские произволы» оно означает совершаемые людьми действия, которые при поверхностном, изолированном от множества других действий, рассмотрении кажутся беспричинными, нелогичными.

Выяснение точного лексического значения слова произвол в тексте романа чрезвычайно важно для постижения авторских взглядов на движение истории, на роль личности в историческом процессе. Это слово широко употребляется в историко-философских рассуждениях автора. Например: «Движение человечества, вытекая из бесчисленного количества людских произволов, совершается беспрерывно» [11, 272]; «<…> мы чувствуем, что допущение единицы, отделенной от другой, допущение начала какого-нибудь явления и допущение того, что произволы всех людей выражаются в действиях одного исторического лица, ложны сами в себе» [11, 273]; «Сумма людских произволов сделала и революцию и Наполеона, и только сумма этих произволов терпела их и уничтожила» [11, 273].

Для лучшего понимания историко-философской концепции Л.Н. Толстого следует обратить внимание учеников на слово «произвол», предложить им уточнить значение данного слова в современном русском языке и определить его в романе «Война и мир».

Интересными являются семантические изменения, происшедшие со словом кавардак. «Солдаты, покосившись на Пьера, развели огонь, поставили на него котелок, накрошили в него сухарей и положили сала. <…> Что ж, поешь, коли хочешь, кавардачку! – сказал первый и подал Пьеру, облизав ее, деревянную ложку.

Пьер подсел к огню и стал есть кавардачок, то кушанье, которое было в котелке и которое ему казалось самым вкусным из всех кушаний, которые он когда-либо ел» [11, 296].

Слово кавардак первоначально имело значение «кушанье из кусочков мяса или рыбы» [7, 10]. Затем у слова развилось переносное значение. В словаре В.И. Даля, кроме значений «смесь, болтушка, окрошка», «род окрошки, селянки; с капустой, луком и толчеными сухарями» и некоторых других значений, также связанных с кулинарной сферой, отмечено и значение «Чепуха, вздор; смуты, сплетни, бестолочь; размолвка и ссора по сплетням» [2, 71]. В романе Л.Н. Толстого употреблено уменьшительно-ласкательное производное от этого слова – кавардачок; при этом сохраняется значение, близкое к первоначальному смыслу слова кавардак: речь идет о кушанье из мелких кусочков чего-либо. В XX веке значение, некогда появившееся как переносное, стало единственным: в словаре С.И. Ожегова слово кавардак толкуется как «Неразбериха, беспорядок» с пометой разг. [6, 231].

В романе «Война и мир» употребляется трудная для понимания современных подростков группа слов, связанных с религиозной тематикой. Среди таких слов можно выделить:

1) названия церковных чинов: дьячок, преосвященный;

2) названия религиозных учреждений: синод;

3) названия реалий, связанных с церковным миром, обрядов, молитв, артефактов и т.п.: молебствие, соборне, Апокалипсис Иоанна Богослова;

4) названия одежды священнослужителей: ряса, скуфья;

5) сравнительные обороты, включающие имена библейских персонажей: «подаждь ему (царю Александру) победу на врага, яко же Моисею на Амалика, Гедеону на Мадиама и Давиду на Голиафа» [11, 79];

6) метафорическое употребление топонимов библейского происхождения: «разорити честный Иерусалим твой, возлюбленную твою Россию» [11, 79].

Слово дьячок («Петя тоже хотел бежать туда, но дьячок, взявший под свое покровительство барчонка, не пустил его» [11, 93]) обозначает «Низший церковный служитель в православной церкви; причетник, псаломщик» [6, 165].

Преосвященный («Дьячок, спаситель Пети, разговаривал с чиновником о том, кто и кто служит нынче с преосвященным» [11, 92]) – это высший служитель церкви, архиерей или епископ [3, 394]. В словаре С.И. Ожегова слово преосвященный не зафиксировано.

^ Синод («Это была молитва, только что полученная из синода, молитва о спасении России от вражеского нашествия» [11, 78]) – «В дореволюционной России: высшее учреждение, управляющее православной церковью; в настоящее время – совещательный орган при патриархе» [6, 639].

Слово молебствие («Во время службы в Успенском соборе – соединенного молебствия по случаю приезда государя и благодарственного молебствия за заключение мира с турками – толпа распространилась» [11, 92]) отсутствует в «Словаре русского языка» С.И. Ожегова [6]. В.И. Далем дано этому слову следующее толкование: «Всенародный молебен, общее приношение Господу благодарности, просьбы» [2, 342], а молебен – «короткое богослужение в виде благодарности или просьбы» [2, 342].

Слово соборне, которое осталось непонятым Петей Ростовым («Дьячок несколько раз повторил слово соборне, которого не понимал Петя» [11, 92]), следует специально объяснить и для современных школьников. В словаре С.И.Ожегова данное слово не зафиксировано [6]. В словаре В.И. Даля соборно (соборне) означает «общими силами, содействием, согласием» [4, 142].

В главах, где речь идет об увлечении Пьера Безухова идеями масонства, упоминается ^ Апокалипсис Иоанна Богослова: «Пьеру было открыто одним из братьев-масонов следующее, выведенное из Апокалипсиса Иоанна Богослова, пророчество относительно Наполеона» [11, 81]. Иоанн Богослов – апостол, любимый ученик Иисуса Христа. Ему церковная традиция приписывает авторство книги Апокалипсис, посвященной будущим судьбам мира. Наполненная таинственными образами, эта книга многократно становилась объектом различных толкований, материалом для гаданий о будущем. Пьер также гадал по Апокалипсису о том, кто положит предел власти Наполеона.

Словом амвон называют возвышенную площадку в церкви перед иконостасом [6, 25]. «Дьякон вышел на амвон, выправил, широко отставив большой палец, свои длинные волосы из-под стихаря и, положив на груди крест, громко и торжественно стал читать слова молитвы» [11, 77].

^ Стихарь – «длинная, с широкими рукавами одежда для богослужения у дьяконов и дьячков» [6, 628].

Словом ряса («Когда он (Петя Ростов) пришел в себя, какое-то духовное лицо, с пучком седевших волос назади, в потертой синей рясе, вероятно дьячок, одною рукой держал его подмышку, другою охранял от напиравшей толпы» [11, 92]) обозначается «верхняя длинная одежда в талию и с широкими рукавами у православного духовенства» [6, 615].

Слово скуфья («Священник вышел в своей лиловой бархатной скуфье, оправил волосы и с усилием стал на колена» [11, 78]) имеет значение «остроконечная бархатная черная или фиолетовая мягкая шапочка у православного духовенства» [6, 646].

Священник в молитве о спасении России просит у Бога для императора Александра Павловича такую же победу, как победа Моисея над Амаликом, Гедеона над Мадиамом, Давида над Голиафом. Все три сравнения, восходящие к библейским легендам, объединены темой победы над врагами, одержанной с Божьей помощью.

Моисей – законодатель, религиозный наставник и политический вождь еврейских племен при их переселении из Египта в Палестину. Во время перехода через пустыню евреи подверглись нападению амаликитян (древний народ, называвшийся также Амалик по имени родоначальника). Битва с амаликитянами была выиграна благодаря молитве Моисея.

Гедеон – еврейский полководец, который нанес сокрушительное поражение мадианитянам, кочевому народу, совершавшему ежегодные грабительские набеги на племенной союз евреев Израиль. Гедеон выступил против мадианитян по велению ангела Божьего и принес победу своему народу.

Давид – юноша-пастух, впоследствии – царь Израильско-Иудейского государства. Будучи еще безвестным пастухом, Давид вступил в поединок с великаном Голиафом и, призвав имя Божье, победил его.

Упоминаемые в молитве победы легендарных библейских персонажей должны были вдохновить царя Александра и его народ на победу над врагом.

С образностью библейского происхождения связано и метафорическое употребление топонима Иерусалим для обозначения России. Иерусалим – столица древнего иудейского государства, изображаемого в Ветхом завете как оплот истинной веры. В романе приводится синодская молитва, в которой Иерусалимом названа Россия как оплот православия.

Слова и обороты, связанные с религиозной тематикой, в современном обществе менее употребительны, чем это было в XIX веке, и требуют комментариев при школьном изучении романа «Война и мир». В качестве комментариев можно использовать и небольшие сообщения отдельных учеников, заранее подготовленные с помощью учителя, что может направить и стимулировать их самостоятельный поиск.

Изучая роман «Война и мир», старшеклассники встречаются со словами, обозначающими сложнейшие понятия духовно-нравственной и общественно-гражданской жизни людей. В силу своих возрастных особенностей они часто либо не понимают лексическое значение подобных слов в полном объеме, либо приписывают этим словам значения, несвойственные им в языке. Назовем некоторые из подобных слов: простота, доброта (добро), правда, величие, ничтожность, случай, гений, геройство, раскаяние, тщеславие, умиление и др.

Чтобы определить степень усвоения лексических значений слов, среди старшеклассников была проведена анкета, содержащая четыре пункта: 1. Как Вы понимаете это слово? 2. Поло­жительные или отрицательные эмоции вызывает у Вас слово? 3. Какие ассоциации вызывает у Вас данное слово, о каких словах оно вам напоминает? 4. Составьте с предложенным словом словосочетание или предложение. Первый пункт анкеты должен был обеспечить определение учениками лексического значения предложенного слова, второй – выявить эмоциональное восприятие учениками слова, третий, определяя ассоциативные связи слова с другими словами, сложившиеся у данного носителя языка, позволял контролировать и пояснять ответ, полученный на первый пункт (о лексическом значении), и, наконец, четвертый помогал установить, насколько активно входит исследуемое слово в речевую практику анкетируемого. Ученикам были даны слова тщеславие, простота, геройство, величие.

Так, например, слово тщеславие обозначает «высокомерное стремление к славе, к почитанию» [6, 726]. Старшеклассники дают следующие определения значения слова тщеславие: 1) «Это когда слабый человек побеждает более слабых и восхваляет себя, чтобы убедить себя, что он сильный»; 2) «Хвастовство понапрасну, когда на самом деле человеку нечем гордиться и он ничего из себя не представляет, но считает себя выше других»; 3) «Горделивость, возвеличение себя, презрение к остальным». Данные ответы свидетельствуют о незнании учениками точного лексического значения слова тщеславие.

Слово простота – многозначное: «1. См. простой. 2. То же, что глупость (см. глупый в 1 знач.; устар.)» [6, 553]. Прилагательное простой, к которому нас отсылает словарь, также является многозначным словом и имеет восемь значений [6, 553]. Ученики дали следующие определения значения слова простота: 1) «1. Легкость, отсутствие сложности, доступность. 2. Наивность, открытость, недалекость, прямодушие, отсутствие манер»; 2) «Простой человек из небогатой семьи, не приученный к высоким манерам»; 3) «Что-то составленное без сложных элементов». Ответы показывают, что школьниками усвоены некоторые значения слова простота, а другие значения остались вне их внимания. В романе слово простота дается в связи с объяснением понятия величие: «<…> признание величия, не измеримого мерой хорошего и дурного, есть только признание своей ничтожности и неизмеримой малости. Для нас, с данною нам Христом мерой хорошего и дурного, нет неизмеримого. И нет величия там, где нет простоты, добра и правды» [12, 172-173]. Л.Н. Толстой убеждает нас в том, что величие должно опираться на нравственную основу и его необходимыми спутниками являются простота, добро и правда. Слово простота, поставленное в ряд со словами добро, правда, обозначающими нравственные понятия, выходит за рамки словарных толкований [1, 434; 6, 553] и означает простосердечность, искренность. Для прояснения значения слова простота в этом тексте уместно обратиться к словарю В.И. Даля. Приведя библейскую цитату «Аще убо будет око твое просто, все тело светло будет», В.И. Даль сопровождал слово просто пояснением: «без хитрости, коварства» [4, 512].

Слово величие имеет значение «(высок.). Наличие в ком-чем-н. выдающихся свойств, внушающих преклонение, уважение» [6,66]. Ученики дают разные определения значения слова величие: 1) «Великий человек, совершающий геройские поступки и ничего не требующий себе за это»; 2) «Когда кто-то великий, вызывает уважение и желание подчиняться»; 3) «Гордость, возвышение себя над другими». Ответы показывают, что не все дети правильно понимают значение слова величие, что и это слово, будучи одним из ключевых для постижения содержания романа, требует дополнительной работы по изучению лексического значения.

Анализ ответов, данных на вопросы анкеты, подтверждает необходимость уделения особого внимания лексической работе при изучении литературных произведений в старших классах.

Для организации такой работы целесообразно использовать как словарные материалы, так и текст самого произведения, применяя точные ссылки на соответствующие его страницы. С этой целью уместно предложить ученикам задания типа: «Выясните, какое объяснение дает слову величие Л.Н. Толстой»; «Что означает геройство для Николая Ростова?»; «Какое объяснение дается тщеславию в романе?»; «Каких людей принято считать гениями и какова позиция Л.Н.Толстого в вопросе о гениях

Усвоение правильного значения таких слов с одновременным выяснением понятий, стоящих за каждым словом, – важнейшее звено как в постижении содержания романа, так и в речевом и личностном становлении его юных читателей.

Уделение особого внимания ключевым словам романа позволяет вести с учащимися разговор о важных для каждого человека понятиях, который может и не ограничиться рамками одного литературного произведения. Опора на серьезное и испытанное временем произведение несомненно поможет учителю начать этот разговор и правильно вести его, воспитывая в своих учениках человеческие качества и гражданскую позицию.

Роман Л.Н. Толстого «Война и мир» принадлежит к тем художественным произведениям, в которых с наибольшей широтой проявилось лексическое богатство русского языка. Чтобы приобщить школьников к этому богатству, необходимы разнообразные приемы анализа. Могут использоваться анализ разных лексических значений многозначного слова, сочетающихся в контексте; исторический комментарий к устаревшим значениям слова; выделение в тексте тематических групп лексики и разъяснение значения слов, входящих в эти группы; задания по тексту, направленные на смысловой анализ ключевых слов и связанных с ними обобщающих понятий романа. Правильно организованная лексическая работа будет способствовать повышению уровня читательского интереса школьников и формированию культуры восприятия художественного текста.


^ БИБЛИОГРАФИЧЕСКИЙ СПИСОК

  1. Александрова, З. Е. Словарь синонимов русского языка / З. Е. Александрова; под ред. Л. А. Чешко. – М.: Советская энциклопедия, 1968.

  2. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. / В. И. Даль. – М.: Русский язык, 1979. – Т. 2.

  3. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. / В. И. Даль. – М.: Русский язык, 1980. – Т. 3.

  4. Даль, В. И. Толковый словарь живого великорусского языка: в 4 т. / В. И. Даль. – М.: Русский язык, 1980. – Т. 4.

  5. Лотман, Ю. М. В школе поэтического слова: Пушкин. Лермонтов. Гоголь: кн. для учителя / Ю. М. Лотман. – М.: Просвещение, 1988.

  6. Ожегов, С. И. Словарь русского языка / С. И. Ожегов; под ред. Н. Ю. Шведовой. – М.: Русский язык, 1984.

  7. Словарь русского языка XI – XVII вв. – М.: Наука, 1980. – Вып. 7.

  8. Словарь русского языка XI – XVII вв. – М.: Наука, 1995. – Вып. 20.

  9. Сороколетов, Ф. П. История военной лексики в русском языке / Ф. П. Сороколетов. – Л.: Наука, 1970.

10. Толстой, Л. Н. Война и мир / Л. Н. Толстой // Собр. соч.: в 14 т. – М.: ГИХЛ, 1951. – Т. 4.

11. Толстой, Л. Н. Война и мир / Л. Н. Толстой // Собр. соч.: в 14 т. – М.: ГИХЛ, 1951. – Т. 6.

12. Толстой, Л. Н. Война и мир / Л. Н. Толстой // Собр. соч.: в 14 т. – М.: ГИХЛ, 1951. – Т. 7.



следующая страница >>