bigpo.ru
добавить свой файл
  1 2 3 4
современного Китая. Тут уместно вспомнить и ситуационные анализы, которые ввел Е.М. Примаков в ИМЭМО, и мы тоже участвовали в таких своеобразных «ролевых играх».

В Институте Дальнего Востока я проработал до 1970 г. Вначале мне было интересно заниматься новыми для меня сюжетами, осваивать новые виды деятельности. Потом, однако, все стало приедаться. Воспроизводить многократно сказанное на все более высокой ноте было скучно. А в самом Китае, прежде всего в экономической и социальной жизни, которая меня больше всего интересовала, вплоть до конца семидесятых годов ничего принципиально нового не происходило. Шло по преимуществу все то же политическое и идеологическое противоборство. И тогда я вместе с моим другом из Института Дальнего Востока Александром Мироновичем Григорьевым решили уйти во вновь созданный на базе Фундаментальной библиотеки Институт, где директором стал Л.П. Делюсин. Григорьеву он предложил стать заведующим сектором Китая в отделе Софьи Иосифовны Кузнецовой, а мне сказал: «Знаешь, у меня штатное расписание уже все заполнено. Вот осталась одна ставка – заведующего отделом научного коммунизма. Есть у нас в библиотеке Реферативный отдел. Люди там при новой структуре Института неприкаянные, а у тебя нет отдела. Возьми их к себе. Будете называться Отделом научного коммунизма, и делай там все, что хочешь». Это меня устраивала. Но несколько смущало то обстоятельство, что среди нескольких десятков сотрудников нового отдела не было никого, кто хотя бы примерно представлял себе, что такое научный коммунизм., включая, разумеется и меня самого. Потом, к счастью, неожиданно г появился молодой человек Рабинович Альмин Моисеевич, который закончил как раз МГУ по кафедре научного коммунизма. Он пришел сам, без всяких рекомендаций, в наш библиотечный особняк на ул. Фрунзе и предложил свои услуги. Подумав, я взял его на работу как единственного специалиста, отвечающего формальному профилю нового подразделения. И я в нем не разочаровался, хотя это и резко увеличило прослойку пятого пункта, поскольку Алик, как мы, превосходившие его по возрасту в два-три раза, звали, оказался на удивление милым, контактным, доброжелательным человеком и очень хорошим, трудолюбивым сотрудником. (Много позже, уже в годы перестройки, когда научный коммунизм и одноименный отдел почили в бозе, Алик тоже бросил прежние занятия, выучился аудиту и стал признанным авторитетом на этой почтенной стезе.)

Бывший Реферативный отдел ФБОН был уникальным человеческим собранием. Там обретались люди разного, но по преимуществу не слишком успешного жизненного опыта, разных специальностей, разных пристрастий и склонностей. До меня отделом управлял полковник в отставке Яков Абрамович Блинкин, любимым присловием которого, в изображении отдельского насмешника Э.Н. Жука, было: «Жизнь, она умнее нас», что, конечно, справедливо.

Раньше, в ФБОН они работали по заданиям Президиума АН и лично вице-президента АН и начальника над всеми общественными науками в СССР академика Петра Николаевича Федосеева. Когда ему требовался какой-то материал по той или иной теме, они его подбирали, реферировали книги, статьи. Еще до образования института они начали издавать реферативные сборники. Эти сборники имелись в спецхране библиотек других академических институтов. Так, мне еще в Институте Дальнего Востока попался на глаза сборник рефератов по западным политическим движениям, прежде всего, «новым левым», об идеологии которых я тогда не имел ни малейшего представления. Сборник этот был издан в 1968 г., т.е. в разгар китайской «культурной революции», и произвел на меня сильное впечатление не только наличием определенных концептуальных созвучий, но и необычайной ясностью изложения достаточно сложных идейных конструкций.

Многие сотрудники бывшего Реферативного отдела ФБОН обладали чрезвычайно высоким уровнем профессионализма. Некоторые отлично владели несколькими иностранными языками.

У них уже был выработан определенный стиль реферирования. Он предполагал абсолютно объективный подход к тексту, недопустимость каких-либо ценностных суждений референта, полную отстраненность от собственных симпатий или антипатий по отношению к реферируемому тексту. Максимально, что допускалось, это некоторые вводные фразы в особо идеологически опасных местах: «как полагает автор», «как утверждает автор» и т.п. Самым главным требованием было в целости и сохранности донести точно, без каких-либо искажений до читателя основные исходные мысли автора, нравятся они референту (либо его заказчику) или нет, несмотря на многократное «ужатие» первоначального текста.

Одним из главных ревнителей такого подхода и его фактическим зачинателем была Надежда Ноевна Косорез, которая сама по себе, по своей натуре никак не могла считаться человеком бесстрастным и беспристрастным. Любимыми ее героями были Че Гевара, портрет которого висел в нашем рабочем помещении, и Роза Люксембург. Позже мы с Надеждой Ноевной и еще одной нашей сотрудницей и тоже почитательницей немецкой революционерки Рахилью Самойловной Горелик (супругой известного опального историка Михаила Яковлевича Гефтера и матерью достаточно известного правозащитника Валентина Михайловича Гефтера) выпустили специальный сборник, где особое место заняли мало кому известные, но немаловажные расхождения Розы Люксембург с Лениным в период Октябрьской революции. Надежда Ноевна в совершенстве владела английским, который для нее практически был родным языком, и овладела итальянским ввиду своих особых симпатий к Антонио Грамши и другим неординарным деятелям Итальянской компартии. Позже она уехала из СССР навсегда к родной сестре в США.

Большая часть сотрудников нашего отдела были практически изгоями, они по разным обстоятельствам не имели возможности работать в нормальных академических институтах. Причина была либо в пятом пункте анкеты, либо в идеологической и политической неблагонадежности, либо в сочетании этих двух моментов. Некоторые вступали в недозволенные отношения с иностранцами, другие писали или говорили не то, что не было принято. Короче говоря, отдел был тихой заводью, в которой укрывались нередко потерпевшие крушение, весьма своеобычные, но умные и талантливые люди. Такого количества талантов на квадратный сантиметр служебного помещения я не встречал больше нигде (на кухнях, конечно, случалось). Среди них были литературоведы и театроведы, историки и философы, филологи и психоаналитики.

Мы помещались сперва в одной большой комнате в здании ФБОН на улице Фрунзе на втором этаже. Там насчитывалось до 40 человек в разное время. Точнее, их число колебалось в промежутке между 30 и 40. Уже значительно позже библиотека и некоторые реферативные отделы с дирекцией и прочими службами переехали в специально построенное для нас здание (кстати, очень неудобное) на Профсоюзной улице, а наш отдел и некоторые другие поселили на Якиманке.

Поскольку Реферативный отдел был прежде встроен в библиотечную структуру, то и должности там были библиотечные, и когда с преобразованием ФБОН в ИНИОН мы переходили на институтские должности (старший, младший научный сотрудник), у сотрудников это не всегда вызывало радость. Для некоторых ставка главного библиографа была более почетной и уважаемой, и не все готовы были с ней расставаться.

Ко мне сначала отнеслись довольно настороженно. Особую тревогу вызывало, конечно, переименование отдела. Вряд ли у кого вызывало радость называться научными коммунистами. Но мало-помалу обстановка менялась, становилась все менее официальной, все более доверительной. Уже довольно скоро люди перестали опасаться, говорили, что думали, и за все долгие годы совместной жизни не было, насколько я знаю, никаких доносов начальству или куда-либо еще. Главное, конечно, было в том, что мы совсем не старались подстроиться под новое название, и каждый имел возможность заниматься тем, что его интересовало, и оставаться самим собой. И когда пять лет спустя мы отмечали отдельский юбилей в просторной арбатской квартире Лидии Фридмановны Вольфсон, это уже был наш общий праздник.

За годы совместной жизни у нас сложились свои неписанные правила и традиции. Женский праздник мы, например, отмечали не только подношением цветов и сувениров прекрасной половине, но и сложением виршей, восхваляющих персонально каждую ее представительницу. Для этой цели мобилизовались все мужчины, способные рифмовать слова. Впрочем, такая же традиция существовала у меня и по месту прежней работы в Институте Дальнего Востока. И когда спустя тридцать лет я вернулся туда, я встретил женщин, которые помнили стихи, написанные для них, когда они были совсем юными.

Людмила Михайловна Алексеева, известная участница диссидентского движения, многолетний руководитель Московской Хельсинкской группы, которая семь лет проработала у нас в отделе, в своих воспоминаниях пишет, что это была совершенно оруэлловская ситуация. Уникальность ее состояла в том, что отдел научного коммунизма фактически занимался антикоммунизмом.

В известной мере это было действительно так. Хотя, возможно, точнее сказать, что главным содержанием нашей тогдашней деятельности было стремление ознакомить советскую интеллектуальную общественность с некоммунистическими концепциями общественного развития. Во всяком случае, именно так («Современные буржуазные теории общественного развития») называлась вышедшая под моей редакцией коллективная монография – как некоторый предварительный итог нашего опыта. Наверное, тогда это могло считаться антикоммунизмом.

Среди нас были уникальные люди. Возможно, первый среди них - Александр Моисеевич Пятигорский, ныне известный философ. Помню, он сидел где-то на галерке, в нашем общем зале и задавал обычно вопросы абстрактно-теоретического порядка. С высоты своего немалого роста он, например, неожиданно вопрошал: «Яков Михайлович, а как вы думаете, какая существует разница между нормой и институтом?». Я глубоко задумывался и до сих пор не нахожу адекватного ответа на этот вопрос.

К сожалению, мы с ним работали вместе сравнительно недолго, он вскоре уехал в Англию. Александр Моисеевич с самого начала был очень нацелен на отъезд. У него была специфическая манера изучения языка: заучивая тексты целыми страницами.

А.М. Пятигорский – очень яркая личность. Будучи востоковедом, он больше интересовался не страноведением, а проблемы чистой теории, метафизики, семиотики. И пострадал Александр Моисеевич как раз из-за этих своих увлечений. Он поехал выступать на конференцию по семиотике в Тарту, нарушив запрет директора Института Востоковедения, и был уволен. В моей личной библиотеке до сих пор хранятся подаренные им труды лотмановского семинара, где была напечатана его статья. Несмотря на свои серьезные штудии, А.М. Пятигорскому было совсем не чуждо и вполне гедонистическое отношение к жизни.

А.М. Пятигорский – не единственный известный мне востоковед, который ушел в иные области знания. У некоторых востоковедов раньше или позже обнаруживается некоторая предрасположенность переходить к занятию какими-либо специальными научными дисциплинами. Возможно, к этому толкает, скорее, широкое, чем углубленное комплексное образование. Занимаясь той или иной страной, знакомишься с разными аспектами ее истории, этнографии, политики, культуры, общественной мысли, но редко – с какой--то сферой достаточно глубоко. Известно, что каждый специалист подобен флюсу, но в данном случае это – очень специфический флюс, способный расти в разные стороны. Всегда остается возможность уйти в те области, которые ранее были тебе известны лишь поверхностно.

Но, возможно, дело тут даже не в наличии или отсутствии востоковедческого образования, а в в некоторых особенностях российской ментальности. Точнее говоря, ментальности части российских интеллектуалов. То, чем люди должны заниматься по своей прямой специальности, иногда оказывается слишком узким для их интересов.

В ИНИОНе в целом и в нашем отделе, в особенности, создалась уникальная возможность соединения в одном коллективе разных научных специальностей, людей с разным багажом знаний. ИНИОН позволял максимально широко и достаточно глубоко охватывать всю проблематику общественных наук и предельно раздвинуть собственный кругозор.

Определенная специализация, конечно, существовала. Но работа в режиме текущих и иногда экстренных поручений начальства мало способствовала ее развитию. Переход в режим заблаговременного планирования публикаций, свойственный любому научно-исследовательскому институту, позволил лучше учитывать личные научные и иные интересы и возможности сотрудников.

С приходом в отдел, я, прежде всего, постарался выяснить область интересов каждого и постарался, насколько возможно, обеспечить свободу выбора. Впоследствии, когда в дополнение к подготовке тематических сборников и обзоров нас обязали также регулярно выпускать реферативные журналы, потребовалась организация коллективной работы, но и здесь, по возможности, учитывались личные склонности. Так или иначе, в конечном счете, нам удалось сформировать более или менее гармоничное сочетание солирующих голосов и оркестра.

Через наш отдел за два десятилетия его существования прошли самые разные люди. Одни задерживались надолго, другие скоро находили себе новое пристанище. По-разному складывалась их дальнейшая жизнь. Но вся слава ИНИОНа, все его заслуги – в этих людях.

О Пятигорском я уже упоминал. Можно назвать еще немало. Например, великолепный неразлучный тандем: Рената Александровна Гальцева и Ирина Бенционовна Роднянская. Первая пришла к нам из издательства Большой Советской Энциклопедии. Там она ведала подготовкой и выпуском в свет знаменитого пятого тома Философской энциклопедии, который настолько разительно отличался от предыдущих, содержал такое количество первоклассной информации, открывал столь много нового для читателя, что вызвал немалый переполох в идеологическом начальстве. Поэтому Ренате Александровне пришлось уйти оттуда и обрести новое поприще для применения своих знаний и талантов. Ирина Бенционовна – блестящий литературовед, но тоже с философским складом ума, с тягой к постижению сложных смыслов бытия и культуры. Их стараниями и стараниями привлекаемых ими других известных отечественных исследователей были созданы русские версии трудов крупнейших мыслителей Запада: Э. Гуссерля, Э. Кассирера, Л. Витгенштейна, О. Шпенглера, М. Хайдеггера, Й Хейзинги, К.Г. Юнга, М. Вебера. В их поле зрения находились и, возможно, менее значительные, но весьма шумные фигуры, тех, кто определял западную идеологическую моду в наши дни. Например, т.н. французские «новые философы», взошедшие на западный интеллектуальный Олимп в конце 70-х годов прошлого века и заслужившие свою известность благодаря не столь редкому в истории общественной мысли преображению левых бунтарей в правых консерваторов. Главным предназначением их жизнедеятельности стало низвержение марксизма.

Среди тех, кто сотрудничал с Р.А. Гальцевой, были С.С. Аверинцев, В.В. Бибихин, П.П. Гайденко, К. Г. Мяло и иные выдающиеся авторитеты. Подготовленные при их активном участии информационные издания были посвящены проблемам идеологии, культуры, массового сознания. В принципе допускаемыми жанрами для таких изданий были либо рефераты, либо обзоры, но удавалось включать в публикации также полные или краткие переводы наиболее значимых работ, причем с обстоятельными научными комментариями, что значительно повышало их ценность. Р.А. Гальцева продолжила свою деятельность в ИНИОНе и после ликвидации нашего отдела, в рамках созданного на основе его остатков культурологического подразделения, а И.Б. Роднянская покинула отдел раньше, вернувшись в лоно литературной критики и заняв принадлежащее ей по праву ведущее место в редакции «Нового мира».

Блестящим переводчиком сложнейших научных трудов выдающихся немецких философов и социологов была Маргарита Иосифовна Левина. Способная проникать в логические конструкции практически любого мыслителя и находить адекватный понятийный аппарат в русском языке для передачи их мысли, она все же имела свои пристрастия. И, к большому моему удовольствию, ее пристрастия часто совпадали с моими. Помню, с какой нескрываемой радостью она приняла мое предложение заняться переводом трудов Макса Вебера, прежде всего, его знаменитой «Протестантской этики», а затем и других его трудов. Недаром Маргарита Иосифовна была ученицей А.И. Неусыхина. Не меньший энтузиазм у нее вызвала перспектива перевести известную работу Карла Ясперса «Истоки истории и ее цель». На переводческой ниве Маргарита Иосифовна продолжала трудиться и после ухода на пенсию, прибавляя к перечню переводимых ею авторов новые имена, Но закончила она свою деятельность опять-таки Вебером, точнее произведением его супруги, впервые открыв нашему читателю эту незаурядную личность.


<< предыдущая страница   следующая страница >>